Я молчал всего пару секунд, но за это время в голове успели пронестись множество вариантов ответов и возможных событий, понимая, что нужно ответить так, чтобы не загнать нас в тупик ещё глубже. Саша на взводе. Её народ на взводе. Одно неосторожное слово — и всё. Дальше останется только вражда.

Эту ситуацию уже не разрешить просто словами. Она подошла слишком близко к той черте, за которой любое неверное движение или слово сломает всё, не оставив ни шанса на исправление.

— Ты неправильно меня поняла, — произнёс я спокойно. — Врагов действительно стоит убивать. А таких ублюдков — тем более. Отрывать им бошки, вырывать сердца или же дробить черепа. Дать волю своей ярости. Но это не значит, что нужно превращать убийство в представление. Это не тот путь, которым следует идти народу. И уж точно не тот путь, который стоит выбирать молодой королеве, которая ещё толком жизни не видела и не знает, к чему приведут все эти действия.

— Жизни не видела? — Саша с какой-то тихой тоской покачала головой. — Вы снова нравоучаете?

Она вдруг замерла и посмотрела на меня очень странно. Без злости. Без насмешки. Слишком прямо.

— Как вы можете говорить о том, что я должна как королева и чего не должна? — произнесла она тихо, но твёрдо. — Как вы можете говорить, что понимаете мой народ, если в своё время не смогли даже отличить веру в человека от любви к нему? Если вы не смогли понять даже одного Этараксийца, то как можете говорить о целом народе?

Я застыл.

Эти слова были произнесены спокойно. Почти буднично. Но несли в себе больше смысла чем все слова, которые она произносила до этого.

Потому что сейчас Саша говорила не только о своём народе. Она говорила о себе. О нас.

О том времени, когда я считал, что её чувства — это лишь почтение, благодарность и доверие. Когда думал, что для неё я просто кто-то вроде опоры, старшего и света, как они любят говорить.

Выходит, где-то глубоко внутри этой, без сомнения сильной, холодной королевы всё ещё живёт та самая Саша. Та, которая так и не получила ответов на свои чувства, на своё ожидание и на своё молчание.

Почти десять месяцев назад, оказавшись среди Этараксийцев одна в том ужасе, который показала мне, она была вынуждена принять сразу две судьбы. Судьбу своего народа. И свою собственную. Отложить чувства в сторону. Сделать вид, что всё уже неважно. Похоронить это в себе и идти дальше.

А теперь я стоял перед ней. И, похоже, она наконец позволила себе сказать вслух хотя бы часть того, что всё это время давило ей на грудь.

Я вдруг понял, почему она с самого начала раздражена, хоть и скрывает это в себе.