имеет значения. Ещё точнее эту мысль Бретон выразит в «Революции сначала и навсегда» («Сюрреалистическая революция», № 4): «Революционная идея – это самый лучший и самый эффективный способ защиты личности». Такие анархистские взгляды, которым Бретон и Пере будут верны до конца (хотя на практике Бретон от них иногда всё-таки отступал), можно рассматривать как некий элемент «невинности», отдаливший сюрреализм от большевизма и послуживший причиной тому, что весь колоссальный сюрреалистический период будет ассоциироваться с весьма редкой в истории попыткой создания невинной идеологии. Этим же объясняется и чарующая поэтичность, компенсирующая отсутствие аналитического подхода: «Я вращаюсь в пространстве, где Революция и Любовь единым потоком проливают свет на удивительные горизонты и выступают с потрясающими речами» (Рене Шар, «Сюрреализм на службе революции», № 3). Понятие революции оказывается до такой степени размыто и неточно, что охватывает, по сути, и мечты о субъективности, и человеческие страсти, и жажду жизни, и неистовство индивидуального сопротивления – всё, что способно противостоять унижению и приёмам бюрократических революций. Но из всего этого в сюрреализм попадают лишь крохи, неизменно мизерные частицы. Поначалу искренность и гнев ещё берут верх над повышенным вниманием к поэтической образности. В работе «Революция значит Террор» («Сюрреалистическая революция», № 3), Деснос вторит самым заправским анархистам: А что если начать целенаправленную чистку населения: главы семейств, инициаторы благотворительности (от милосердия одни убытки), кюре и пасторы (уж этих-то я не забуду!), военные, люди, возвращающие найденные на улице кошельки их владельцам, типично корнелевские отцы, многодетные матери, скряги, хранящие деньги в сберегательной кассе (эти ещё хуже капиталистов), все полицейские без разбору, литераторы мужского и женского пола, изобретатели сывороток от эпидемий, «благодетели рода человеческого», сострадающие и требующие сострадания – с каким облегчением я вздохну, когда весь этот сброд, наконец, исчезнет! Все великие Революции построены на признании одного принципа: движущей силой грядущей революции станет принцип полной свободы. Если в радостной формулировке последнего предложения Деснос ещё защищал настоящую коллективную поэзию от лап большевиков и их государства, завладевшего революцией 1917 года, то в рассуждениях Элюара («Сюрреалистическая революция», 15 июля, 1925) о публичном заявлении группы «Философия», уже появляется двусмысленность: