и этого высказывания, возвращаясь к дилемме, занимающей сюрреалистов с того самого момента, как им не удалось прийти ко взаимопониманию с дада: Верят ли сюрреалисты в то, что возможно освободить дух ещё до устранения буржуазных условий материальной жизни, или они полагают, что революционный дух может возникнуть лишь благодаря свершившейся революции? («Революция и интеллектуалы», 1926) Каждый останется при своём мнении, и критической оценки разделения не последует. Бретон будет считать, что фактическая революция должна происходить одновременно с революцией духа, Навилль – что фактическая революция должна предшествовать революции духа, а Арто – что революция духа обусловливает фактическую. Вскоре начинает распространяться вирус сталинизма. Никто и слова не сказал, когда Жорж Садуль в декабре 1929 года в знак протеста против французской полиции напрямую заявил в «Сюрреалистической Революции»: «Пользуясь случаем, я хочу засвидетельствовать почтение перед ГПУ, перед этой революционной спецслужбой, действующей в интересах пролетариата и необходимой русской революции не меньше, чем Красная Армия». И когда Арагон провозгласит в «Красном фронте» своё знаменитое: «Да здравствует ГПУ, диалектическая фигура героизма», – только Ролан де Реневиль, сторонник «Большой Игры», отметит, что «книга заканчивается гимном ГПУ, но в этом гимне человеку проницательному слышится гимн полиции». После разрыва со сталинизмом Бретон более решительно встаёт на сторону Троцкого. Вместе с ним и с Диего Риверой он пишет манифест «За свободное революционное искусство», но вскоре с изумлением замечает, что его соавтор не гнушается старой иезуитской заповедью: «цель оправдывает средства». Начиная с того мгновения Бретон призывает к «тщательному критическому рассмотрению некоторых аспектов теории Ленина и даже Маркса». Сам же он иллюстрировать этот призыв действиями не станет. После войны политическая позиция сюрреалистов выражается в редких, разрозненных выступлениях. Ознакомление с Фурье могло бы стать предлогом для комплексного преобразования сюрреализма, но Бретон видит в Фурье скорее мечтателя и поэта аналогий, чем теоретика радикально нового общества. Разочаровавшись в СССР, последние преемники Пере и Бретона будут восторженно рукоплескать Кубе. С такой же зловещей чистосердечностью, с какой некогда писал Садуль, Жан Шюстер заметит: Нет ничего более правомерного, чем революционное общество, которое строит социализм и которое, как в случае с Кубой, вынуждено требовать от своих членов увеличения