когда я умывался кровью, и решил промолчать. Хотя бы потому, что гонцов, приносящих плохие вести, обычно казнят. На следующее утро мы послушно ждали обхода, но он не состоялся ни в десять, как обычно, ни позже. В дурке происходил непонятный движ. Медсестры бегали по коридору, к нам в палату несколько раз заглядывали врачи, но ни один не зашел. Я было подумал, что заразился от кого-то из местных паранойей, но Фудзияма тоже заметил: – Эй, Фил, слышь! Чего-то все на тебя косятся. Я встал с койки, подошел ко вчерашнему ябеде. Тот немедленно скукожился, глаза затравленные. Шепчет: – Только не бей! – С-свинья. – Я все понял. – Кому растрепал?! – Я… я не хотел… у меня само… Замахнулся, но не ударил. Смысл усугублять? Попытался взять себя в руки. Ну да, мы с Сюзи опять накосячили – и крыса слил нас врачам. Только в чем виноват лично я? Про записку – никто ничего не докажет. А что задохлику угрожал, так и черт с ним. Извинюсь. Очень долго – почти до обеда – никто в палату не заходил. Но в час дня явилась токсичная медсестра. Ледяным тоном бросила: – Меркулов! Собирай манатки. Я обалдел: – Зачем?! Неужели чудо, внезапная свобода?! Но грымза с неприкрытым злорадством ответила: – Ко взрослым тебя переводят. Скорая уже приехала. Поторапливайся. Я не двинулся с места: – Но почему? – Врач тебе скажет, – ответила она с ненавистью. – Блин, ты по полной влип, бро, – пробормотал Фудзияма. – А в какую больничку его? – В Баженовку [13] , – с удовольствием отозвалась медсестра. – Ёлы-палы. Реальный зашквар, – расстроился мой покровитель. – Фил, что ты опять намутил? Я пожал плечами. Хель мерзко расхохоталась прямо мне в ухо. Охренеть жизнь повернулась. Я-то думал, посещение психушки – формальность, за час докажу, что не верблюд, и думать о ней забуду. Но в итоге все глубже и глубже увязаю в сумасшедшем болоте. Два крепких парня в синей униформе скорой уже ждали в коридоре. – Сейчас врач ему последнее напутствие даст – и он ваш, – сказала им медсестра. Милую доктора-толстушечку я застал с глазами на мокром месте. Увидела меня, яростно всхлипнула: – Меркулов! Будь ты здоров… я бы… я бы тебе пощечину дала. – Так я здоров. Пожалуйста. Что случилось-то?! – На, посмотри, – подозвала к столу. На нем были раскиданы фотографии. На всех них – Степан. Снят с близких ракурсов. С неловко подвернутой рукой, с закатившимися глазами, на лице – ни единого живого места: рот приоткрыт, зубы превратились в крошево. Голос мой сел: – Он… мертвый? – В реанимации. Состояние крайне тяжелое. – Но я… я