не виноват! – Ты никогда не виноват, – ответила она ледяным тоном. – Ни с таблетками, ни с рыбой, ни сейчас. – Р-рыба? Какая р-рыба? – Вся семья ненормальная, – сказала с ненавистью. – Но будь спокоен: полиция разберется. Тебе еще повезло, что сам в психиатрическом стационаре. А мать твоя за все ответит. – Кто?! – Не сомневайся: исполнителя найдут. И ей – как заказчице – воздастся. Тебе, поверь, тоже. Я не выдержал: – Не знаю ни про какую рыбу! А санитар ваш поделом получил! Он меня не хуже уделал! – Вот и признался, – усмехнулась горько. – Следователю так и передам. Я мог начать отмазываться. Спалить с потрохами Сюзи. Втирать, что по закону меня должны долечивать в том же месте, куда я попал до восемнадцати лет. Однако вряд ли это прокатит, если конвой до взрослой дурки ждет в коридоре. Хель издевательски посоветовала в ухо: – Можешь вспомнить, что Сенека по этому поводу говорил. Я послушно процитировал: – «Как поступает добрый человек? – Отдается на волю рока». – Ты… ты не добрый человек, Меркулов, – простонала врачиха. И закончила совсем неполиткорректно: – Боже, как я тебя ненавижу! Блин, Сюзи, ну кто тебя просил затевать все это?! Хотя будем честны. Сам, считай, и попросил. По крайней мере, не возражал. Так что винить некого. Я молча вышел из кабинета. Фельдшер с санитаром со скорой помощи синели своими робами у входной двери. Я, еле волоча ноги, двинулся к ним. Хотелось – на прощание – сделать что-то действительно дикое. Швырнуть, разбить, да хотя бы кулаком в стену вдарить. А лучше – головой, чтобы насмерть. Фудзияма рассказывал: если со всей силы, то получается. Он в прошлую ходку своими глазами видел. И Хель совсем близко. Улыбается призывно: давай, мол, скорее ко мне, в подземное царство. Самоубиваться я не решился. Но понял: я действительно псих. И проведу в гнилой системе еще много, много лун. Как богиня и предрекала.

Часть вторая

Часть вторая Инга Инга работала в психиатрии только три года и железобетонную броню нарастить пока не успела. Хотя с первых дней здесь предупредили: будешь пациентам сочувствовать – сама быстро докатишься до дурки. Опытный санитар Гриша вообще учил, что воспринимать и воспитывать больных надо как скот – чтобы более-менее сыты и пастухам безусловно послушны. Инга считала, это слишком. Заведующий отделением Викентий Павлович к эмоциональному состоянию персонала относился ответственно. Тех сотрудников, кого считал жалостливыми, обязательно звал присутствовать, когда пациент в первые дни себя во всей красе проявлял. Орал, плевался, блевал, грозил полицией, прокуратурой и «зарезать нафиг». Больная Махаева появилась в отделении неделю назад и скандалить, как и любой человек после львиных доз психотропов, закончила через пару дней. Хотя пациенты, покуда к жестким таблеткам привыкнут, тоже ведут себя не сахар. Агрессии больше нету, зато скотство вылазит изо всех щелей. Перестают мыться, одежда изгаженная – пища изо рта валится. Мочатся под себя, ногти сгрызают до крови, шевелюры прореживают – монотонно, по волоску. Инга впервые встретила Махаеву на следующий день после того, как сама вышла из отпуска. Пациентка брела, цепляясь за стены, в направлении душевой. Позади с недовольным лицом плелся санитар Гриша. Пожаловался Инге: – Француженка, блин. Каждый день мыться требует. А Палыч потворствует. Родные, значит, поддерживают – если сам заведующий отделением ее ведет и капризы дозволяет. Инга мазнула взглядом по худющей фигурке, утонувшей в больничном халате: – Анорексичка, что ли? – Не. Шизофрения. Махровая. Девушка пошатнулась, еле успела схватиться за стену. Гриша придержал, сказал грозно: – Махаева! Будешь падать – обратно в палату сразу. Явно перепугалась, но оттолкнулась от стены, снова осторожненько, по шажочку, зашаркала. – И в душе ковыряться будет час как минимум, – пробурчал санитар. Дверей в помывочной не имелось, но перспектива поглазеть его не вдохновляла. В отделении только заведующий симпатичным пациенткам благоволил и стетоскоп для них специально доставал на обходе (хотя какая особая надобность тоны сердца выслушивать в психиатрии?). А санитар к обнаженному телу своих подопечных демонстрировал совершеннейшее равнодушие: «Они для меня не бабы». Тростинка снова потеряла равновесие, потянулась испуганно к стене, но прислониться не успела, рухнула на пол. Пытается подняться, снова падает. Гриша схватил за воротник халата, придал вертикальное положение, развернул