В воздухе спальни мгновенно разлился густой, дурманящий аромат мускуса, розы и еще чего-то неуловимо-пряного.
Я открыл глаза. В полумраке, едва освещенном светом от бра, я различил два девичьих силуэта. Меня посетили Глафира и Маланья, которые, видимо, решили, что молодому господину в эту осеннюю ночь будет слишком одиноко и холодно в большой постели.
— Елисей Святославович… — прошептал прямо мне в ухо голос. — Мы пришли согреть вам постель… А то ночи нынче такие холодные стали…
Тонкие, нежные пальчики заскользили по моей груди, по животу. Двинулись ниже. Второе тело прижалось и обдало меня жаром молодости и страсти с другой стороны.
Мой внутренний аскет-ведарь, который только что рассуждал об интригах и опасностях, тяжело вздохнул, махнул рукой и устранился перед зовом восемнадцатилетнего, пышущего гормонами тела.
— Ну, раз уж ночи такие холодные… — хрипло отозвался я, поворачиваясь к одной из девушек и привлекая её к себе. — Грех отказываться от такого тепла.
Остаток ночи потонул в стонах, скомканных простынях и жарком шепоте. Я забылся в этом водовороте чистой физиологической страсти. Это был отличный способ сбросить накопившееся напряжение и стресс последних дней.
Но в какой-то миг, на самом пике, когда сознание уже плавилось от удовольствия, мне вдруг показалось нечто странное.
Я зарылся лицом в разметавшиеся по подушке волосы девушки, находившейся подо мной. И в нос ударил тонкий, едва уловимый, но такой знакомый аромат.
Фрезия и морозный ирис.
Я открыл глаза. В неверном свете ночника мне на долю секунды показалось, что на меня смотрят не карие глаза горничной, а два бездонных, пронзительно-васильковых омута. И пухлые губы изогнулись в знакомой полуулыбке.
Любава⁈
Я замер, сердце на миг сбилось с ритма. Однако, наваждение тут же схлынуло. Девушка подо мной тихонько застонала, запрокинув голову, и я увидел раскрасневшееся лицо Маланьи.
Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, и с удвоенной энергией вернулся к процессу.
«Показалось. Просто переутомление и игра воспаленного воображения, — мысленно приказал я себе, стараясь не думать о том, почему именно её образ всплыл в моей голове в такой момент. — Вряд ли гордая, заносчивая Любава Шумилова стала бы делить постель с кем-то ещё из женского пола, да еще и в роли наложницы. Бред сивой кобылы! Кстати о скачках…»
Глава 20
Утро выходного дня в загородном, скрытом в сосновом бору, поместье князя Долгополого началось с истеричного пения петухов. Причём орали эти пернатые будильники с таким невероятным надрывом в голосе, как будто жестокий садист защемил им в железных тисках кое-что крайне ценное. Их вопли разлетались над подмосковными гектарами и бесцеремонно пробивали даже хвалёную звукоизоляцию гостевых покоев.