— Он очень странный, — сказала она. — И немного противный.
— Это твой брат, — заметила я.
— У него другое отчество.
Подростки умеют ранить очень больно.
— Кстати, — добавила вдруг она. — Папа вчера на свидание ходил.
— М-м-м. Круто, — отозвалась я. — Рада за него.
Мне было больно, но я сроднилась с болью, научилась жить, она просто стала частью меня. А сегодня мне и вовсе нельзя расклеиваться, Ника ушла, но вечером я ждала Мишу. Он пришел после семи, значит сегодня, возможно, без свиданий.
— Уютненько, — отметил он входя. — Я ненадолго.
Ника с Мишей летят в долгие каникулы этим летом. Мне нужно было подписать соглашения на получение визы для ребёнка. Я вчиталась в документы, потом размашисто расписалась на всех галочках и вернула папку бывшему мужу, стараясь не смотреть на него излишне пристально.
— Ты такая красивая была, когда родила Нику, — вдруг заметил он. — Светилась изнутри. И сейчас тоже.
Я сама подалась ему навстречу. Не могла не податься. Просто коснуться в последний раз…даже если будет больно, оно того стоит. Сценарий нашего секса был до боли похож на первые встречи с Ваней. Я облокотилась о стол, успев порадоваться, что родила почти месяц назад и лохии подошли к концу. Миша дернул за халат, высвобождая потяжелевшую от молока грудь. Сжал. Развернул меня спиной к себе и вошёл, просто спустив трусы.
Мне хотелось плакать, но я все равно кончила. И вкусно, и грустно, черт побери. Потом поправила халат, не глядя на него, вытерла бёдра — в меня он не кончил, видимо, опасался, что ситуация может осложниться ещё одной беременностью.
— Знаешь что? — сказал он.
— Что? — послушно спросила я, без особого интереса.
Потому что знала, дальше будет больно. Как иначе?
— У меня не было других женщин годами. С тех далёких пор, как я тебя встретил. И после развода. Женщин много, а трахать их не могу, потому что чужие…а теперь я трахал тебя и понимал, что ты уже не родная. Ты чужая полностью, родившая от другого мужчины. Вот теперь, сегодня, сейчас я стал полностью свободен.
— Не благодари, — отозвалась я.
Старалась говорить едко. Я научилась прятать боль поглубже внутрь. Миша поправил одежду. А уходя, вдруг заглянул в комнату, остановился у кроватки со спящим Сережей и смотрел на него несколько минут.
— Хорошенький, — заключил он. — На Ваню похож. Но на тебя больше.
Я закрыла за ним дверь. Успела принять душ до пробуждения Сережи. Потом кормила грудью, гладила по темному пушку волос на голове и даже не плакала больше. Слезы ничего не меняют, только глаза опухают, да голова болит. Я стала куда циничнее.