— Уж я вытряхнуть постараюсь. Здесь есть, что потрусить. Недвижимость у него тут ого какая, — я широко махнул рукой, имея ввиду этот огромный дом и еще раз сунул ногой под дых телохранителю Малевича — тому плешивому гандону, который умудрился укусить меня за лодыжку.

Первой вернулась Чайка. Она проворно спустилась с лестницы, словно в самом деле имела крылья и просто слетела. Как мне показалось, бросила насмешливый взгляд баронессе и с кокетством улыбнулась мне, при этом поправляя задравшуюся юбку. Возникло подозрение, что вампирша и магистр там, наверху, были заняты отнюдь не поисками Малевича, а поисками кое–чего более приятного, например, способов проявить взаимную страсть.

Весериус явился с небольшой задержкой, проплыл над лестницей, едва касаясь ступеней ногами и вызывая еще больший трепет дворецкого. Похоже, старик боялся призрака больше, чем клинка Ольховской, попортившего его мундир.

— Едем отсюда! Знаю, где он, — пояснила Анна, отвечая на вопросительный взгляд магистра. — Предупреждаю, сложности там будут. Это в лаборатории, на Старой Алхимической. Они собираются гнать ночью аполис. Кроме Малевича там должно собраться много всякого сброда. Как бы не пришлось пустить в ход «Макс», — она поправила сумочку, серьезно отягощенную револьвером.

— А можно, я его выпью? — все еще улыбаясь, спросила Чайка и провела ноготком по шее дворецкого. Старик побледнел, точно от этого прикосновения сам стал вампиром или несвежим покойником. — Ведь старый уже? Чего ему тут осталось, — продолжила свою мысль Самсонова, поглядывая на меня.

Я не знал, шутила она или в самом деле желала пустить кровь старику. Вообще, учитывая, каких страхов бедный Матеуш натерпелся, шутка совсем нездоровая — сердечко его могло не выдержать.

— Нет, Ларис. Этот человек перед нами ни в чем не виноват, — ответил я и огласил для всех: — Все, пошли! Ночь не бесконечна!

* * *

Настя старалась пить меньше вина, однако сделать это было не так просто. Дарвинский без остановки говорил тосты — было похоже, что научился он этому у кавказцев. Правда, тосты вырывались из него коротенькие, суть которых совершенно всегда касалась красоты его гостьи.

Осушив бокал, Лев Самойлович снова звенел ножом и вилкой, отрезая жирные кусочки мяса и отправляя их в рот. В это время, слуга его — Артемка, снова наполнял бокал хозяина, при этом не забывая о серебряном сосуде, из которого пила Самгина. И Насте тоже приходилось пить, пусть не так много, как Дарвинский, но белое крымское вскоре вскружило ей голову. Отчего хмельная смелость Льва Самойловича уже не казалась ей такой возмутительной. Даже когда он положил ей руку на коленку, она накрыла его огромную волосатую пятерню своей ладошкой и только тихо простонала: