Паром не работал, паромщики сидели в своем домишке и ждали, когда выглянет солнце и успокоится ветер — не опасный для парома, но холодный и неприятный. Не любит здешний народ холодных дождей и ветров, привыкли к жаре и пыли. А я вот наслаждался, вдыхая прохладный, напоенный дождевыми каплями воздух, и ничуть меня дождь не напрягет. Я даже порадовался, что устроил такой потрясающий катаклизм: пока степь не просохнет, армия степняков никуда не двинется. Месить грязь это не в привычках степных воинов.

Кендал и Максим едва не пинками выгнали паромщиков под дождь, и те ворча и оглядываясь на своих обидчиков поплелись к паромной платформе, на которую мы скоро и водрузились.

Да, что-то я раскочегарил стихию — под ногами чавкающая грязь, с небес потоки ледяной воды, если бы не подковы, лошади пяток раз точно грохнулись бы на бок. Хорошо, что в сумах инквизиторов нашлись плащи, закрывающие нас с ног до головы. Специфические такие плащи, черные, инквизиторские. Теперь мы похожи на здоровенных черных ворон, усевшихся на лошадей.

Двери замка закрыты, и как бы мы не стучали, никто не собирается нам открывать. И это притом, что явно нас видели и со стен, и в смотровые отверстия. Я вдруг с опаской подумал о том, что как бы еще и арбалетного болта не получить в мягкое брюхо. В нашем замке явно недолюбливают инквизицию. Небось решили, что пускай инквизиторы потусуются под дождем — мол, не заметили, как они там у дверей стояли. Ну вот просмотрели, и все тут! Авось свалят в свою нору и не будут бродить по замку как стая шакалов.

Пришлось Кендалу скидывать плащ и вопить, перекрывая шум ливня. Только после этого ворота медленно поднялись, и за опущенной решеткой появилась знакомая фигура.

— Это кто? Кендал, это точно ты?!

— Лазис Горан…у тебя что, глаза повылазили?! Открывай, демоны тебя задери! Мы тут уже целую вечность под дверью толчемся! Замерзли, мать вашу так!

— Слава Создателю! — махнул рукой старый вояка — А мы уж думали…

— Не дождетесь! — усмехнулся Кендал, и его улыбка означала высшую степень веселья. Он редко улыбался, а тем более хохотал.

Мы проехали через ворота, въехали под навес возле конюшни, я спрыгнул с лошади и мысленно сказал:

— Хватит дрыхнуть. Вылезай, ленивый кот!

— Не такой уж и ленивый! — хмыкнул Уго, и толкнув не застегнутую крышку переметной сумы выбрался наружу. Огромный, черный, блестящий, как первоклассный антрацит — он был прекрасен. Потянулся, под взглядами обалдевшей стражи и сбежавшейся прислуги, и протяжно зевнув, уселся и стал разглядывать собравшуюся толпу. Толпа протяжно вздохнула: «Уууу!»