— А хлеба нет? — он заглянул в хлебницу. — А то чё, как в анекдоте, будем масло прямо на колбасу мазать?

— Вот и сходи в магаз! — рявкнул Славик. — Хоть какая-то польза будет.

— Под окном мешок есть, — крикнул Царевич из ванной, — там возьми. Только он мёрзлый!

— А где взял?

— Да срочники из части ходили по квартирам, продавали, по полтыщи за булку. Солдатский. Я купил мешок сразу на всякий случай. Шопен, может, заберёт.

Шопен пришёл не один — под курткой тащил своего щенка. Одноглазый пёсик рос быстро, и он уже стал больше, чем когда я его видел в последний раз.

— Да в общаге нельзя оставить, он скулит, а там все о’ут из-за этого! — он поставил собаку на пол и скинул бушлат. — О, командир!

— Ты ещё более тощим стал, Толик, — удивился Маугли. — Я думал, ты на гражданке хоть немного отъешься.

— А? Да чё-то не толстею.

— А чё он, думаешь, собаку-то взял? — появился Шустрый. — Чтобы ветром не унесло, смотри, какой тощий. Ничего не ест, как хомяк всё откладывает в свои нычки.

— Не гони, Шустрый! — пробурчал Шопен. — Сам-то бы всё жрал и жрал. Или ещё хуже. Помнишь, как из-за тебя тушёнки лишились?

— Ну едучий случай, хватит уже напоминать!

— А чё, каждый день видишь, как танк три ящика тушняка из пушки расстреливает?

Достали солдатский хлеб из шкафчика под окном. Хлеб был не только мёрзлым, но и очень тяжёлым и плотным, почти как кирпич, нож сломать можно, хоть топором руби. Но съестся, да и Шопен заберёт — раздаст беспризорникам в своей округе. С ними он, выходец из детдома, общий язык находил легко.

Ну а щенок сначала веселился, что все на него смотрят и играют с ним, потом напрудил лужу на кухне, забрал тапочек Царевича и полез с ним под диван.

В комнате расселись кто как, потому что мест не хватало, но никто не смущался, сидели впритык.

Зачем-то включили телевизор, там показывали «Что? Где? Когда?», но без звука, потому что из магнитофона играл «Сектор Газа»:

— Как бы мне её обнять, эх, боюсь, ядрёна мать, я ведь женщин никогда не обнимал.

В кладовке у Царевича нашлась гитара, Шопен тут же принялся её настраивать.

— А помните? — он поднял голову на нас. — Там в подвале тогда какой-то мужик тогда пел, неб’итый? Не помните? Мы тогда заходили погреться, а он там поёт. Про осень чё-то там.

— Это Шевчук был, — сказал Царевич, скрестив руки на груди. — Из ДДТ. Он в третьей роте тогда сидел, пацаны говорили. Потом к другим уехал.

— А? Кто? Да не гони, Ца’евич, — Шопен замотал головой. — Чё бы он там забыл?

— Да чё я гнать-то буду? Зачем мне это? Пацаны говорили, и по ящику тогда показывали.