Взгляд стал осмысленнее и теплее. Лёша присмотрелся ко мне внимательнее.

— Старый? — узнал он и заулыбался. Зубов не хватало. — Шоколадку тогда принёс, — говорил неразборчиво и медленно, однотонно, как робот. Но глаза живые, осматривали всех нас.

— А меня в карты обыграл, — засмеялся Шустрый. — Всё-то торчу полтинник.

— Не слышу. Громче говорите. Перепонки тогда лопнули. Плохо зажили.

— Ты голодный? — спросил Царевич, внимательно посмотрев на него. — Пошли, покормим хоть.

— Жрать хочу, — Коробочка закивал. — Царевич? Шопен?

— Шустрый я, ты чё? — поправил Борька.

— Громче. Не слышу.

— Пошли, танкист, — позвал я и подтолкнул.

— Ребята, — из окошка киоска высунулась продавщица, женщина лет сорока. — За ними тут смотрят. Бандиты придут, если что. А они не разбираются, сразу драться лезут. Калечат. И этих бьют, если денег мало. Хлещут так, чтобы мало не показалось.

— Пусть приходят, — мрачно проговорил Царевич. — Кого ещё бить будут — большой вопрос.

Коробочка упирался, будто не хотел отходить от «поста», но мы увели. Лёша очень грязный и оборванный, и сразу стал привлекать внимание, хотя до этого на него не обращали внимания.

Завели в столовую недалеко от входа, но не ту, что держали люди Султана, а другую, попроще. Мужик в этой забегаловке, усатый и краснощёкий, тут же возмутился, увидев нас.

— Куда его? — он вышел из-за кассы. — Нам он тут не нужен. Чтобы этих вшивых тут…

Царевич скрипнул зубами так, что я это услышал, и шагнул вперёд. Но я взял его за плечо и сам вышел поговорить, посмотрев на мужика. У него под рубахой видна тельняшка. Ну, может, не для красоты носит, а хотя бы в армии служил.

— Батя, во-первых, заплатим, — начал я спокойно, — а во-вторых, это не абы кто, а участник боевых действий, танкист, Грозный брал в 94-м. В плену был. Чего ты его гонишь отсюда? Всё нормально будет, без происшествий, всё чин-чинарём.

— А чего он мелочь клянчит тогда? — мужик замер. — Мы думали, обычный алкаш, притворяется.

— В какие-то проблемы влип. Будем выяснять.

— Ну ладно тогда, — он отошёл со смущённым видом. — Мы же не знали. Раз такое дело, всё понимаем. Рассольник есть, сварили только что. Ща принесём.

Пахло как раз солениями. Место тесное, много народа не помещается, и только один столик был свободен в углу, очень маленький, мы все туда не влезем. Из магнитофона играла песня про милого бухгалтера. Мужик, который о себе говорил «мы», дал распоряжение на кухне, и вскоре Лёше принесли суп и тарелку с кусками серого хлеба на ней.

— Садись давай, — я показал на шершавый красный пластиковый стул.