А я подумал о Любаве.

— Ты наверное удивишься, но я понимаю, — я криво улыбнулся. — Но и ты пойми: свобода выбора — это самое ценное, что даёт нам Судьба. И это право отнимать нельзя.

— Я поклялся защищать сэмпая любой ценой, — упрямо качнул головой Колян. И вышел.

Стань своим собственным шпионом, — говорил государь Святослав. — Похоже, для некоторых людей это единственно приемлемый образ жизни.

На душ, переодевание и приведение себя в порядок у меня ушло не более восьми минут. Но когда я вновь вышел в комнату, сразу почувствовал: что-то изменилось.

Колян, мрачнее тучи, ждал меня у двери.

— Планы изменились, — сразу сказал он. — Идём, тебя хочет видеть князь.

Он вновь провёл меня сквозь заслон из солдат к лифту — не общему, а другому, в конце коридора. Приложил к панели сканера ладонь, и только потом нажал кнопку вызова.

Личный лифт князя, — понял я.

В пентхаусе Соболева наверху почти ничего не изменилось с моего прошлого посещения. Не было лишь опутанного трубками кресла, и ковёр, залитый кровью в тот достопамятный вечер, заменили на другой.

Едва открыв дверь, мы услышали звуки сирен. Они шли из динамиков большого плоского телевизора. Перед ним стоял князь, по обыкновению заложив руки за спину, и смотрел на экран.

Съёмки велись явно с дрона: я узнал Нефритовый дворец, толстую, окружающую его со всех сторон каменную стену, затем мелькнули зелёные крыши, тенистые дворики…

А потом дрон завис над площадью, на которой стеной стоял народ.

Люди стояли молча, плечом к плечу. Они ничего не делали, просто смотрели на дворец — точнее, на громадные двустворчатые ворота.

Перед ними растянулась тонкая цепочка чёрных головастых муравьёв с белыми иероглифами на груди и спине. Силы быстрого реагирования.

Солдаты держали перед собой прозрачные щиты, поверх которых в людей были направлены стволы автоматов. Не ружей с резиновыми пулями, не водомётов для разгона толп — это было боевое оружие.

— Что случилось? — успел я спросить, но тут дрон развернулся, направив камеры на ворота…

Сначала я ничего не понял. Но когда картинка стала чёткой, и получила увеличение, с губ моих сорвался стон.

На воротах висели люди. Каждый на своей верёвке, обмотанной вокруг шеи. Ноги некоторых ещё подёргивались.

Лиц не показывали, и я был за это благодарен: не хотелось лицезреть искаженные смертной мукой черты.

Но в следующий миг дрон прянул вниз, и пошли картинки крупным планом…

Я не стал закрывать глаза. Я смотрел на каждого — некоторые из них были японцами, другие — русскими. Всего — двенадцать человек.

Бесстрастная камера запечатлела последние мгновения их жизни. Выпученные глаза, в которых плещется ужас небытия. Посиневшие лица. Вываленные языки…