— Он выступит в роли защитника родины, — кивнула Хякурэн. — Освободит страну от захватчиков, под игом которых мы "томимся" вот уже сто лет.

— А у меня внучка учится в Петербурге, — неожиданно сообщил Набунага. — Хочет стать ветеринаром. Живёт у родни моей матери, у нас хорошие отношения. У большей половины моих людей есть родственники в России. Там учатся наши дети, живут наши внуки…

— И что будет с теми русскими, что поселились в Ямато? — в свою очередь спросила Белый Лотос. — Сто лет — это пять поколений. Не надо объяснять, как всё перемешалось. И если начнётся война… — она посмотрела прямо на меня. — Россия огромна. Она может проглотить ещё несколько таких стран, как Ямато — и не подавится. Но для нас… Для нас всё будет кончено.

— Ещё недавно, — я проглотил слюну. — Ещё недавно ты говорила, что государь никогда не допустит военного конфликта.

— Вы не представляете, Владимир, какими мы можем стать безрассудными, когда речь идёт о наших детях, — сказал Набунага.

— Святославу придётся пойти на уступки, — шепотом сказала Хякурэн. — Если Сётоку выставит его дочь, как щит.

Внезапно мне стало жарко. Я чувствовал на своих щеках прохладный ветерок из системы климат-контроля — он превратился в раскалённый ветер пустыни. Глаза налились свинцом, и я понял, что ещё миг — и из них прольются слёзы.

— Остановите машину, — удержаться, чтобы не сорваться на крик, стоило огромных усилий.

— Здесь очень опасный участок дороги, — спокойно сказал Набунага. — С одной стороны — скала, с другой — крутой обрыв. Не хотелось бы оказаться здесь, когда сойдёт оползень.

— Остановите машину, — прошипел я сквозь зубы. — Это ненадолго.

Казалось, что дым от сигареты Набунаги заполнил моё тело целиком. Голова сделалась тяжелой, словно с похмелья.

— Воля ваша, — Виктор нажал кнопку на подлокотнике своего кресла, и Лексус стал замедлять ход. Я открыл окно. Услышал, как зашуршали покрышки по гравию обочины, а затем всё стихло. Я сразу открыл дверь и выскочил наружу.

Никогда не испытывал приступов клаустрофобии. Никогда прежде, до того, как попал в Тикю. Но здесь это со мной происходит постоянно: стоит разнервничаться в замкнутом пространстве — и пожалуйста, приступ паники. Получите, распишитесь.

Выпрыгнув из салона Лексуса, я сразу почувствовал себя лучше. Приятно было размять ноги, выпрямиться во весь рост.

Остаться одному.

С тех пор, как я познакомился с Салтыковой, моя жизнь превратилась в череду политических интриг и планов, внутри которых были другие планы — и так до бесконечности.

Разговоры, разговоры… Как я устал от этого! Устал от того, что буквально каждый шаг, каждое действие обязано подвергаться тщательному анализу, должны быть взвешены все "за" и "против" — и только после этого принимается решение… И далеко не факт, что оно приходится мне по вкусу.