принадлежали к богоизбранной нации. Некоторые из них были представителями уже сложившихся театральных или кинематографических династий. Они походили на стаю ворон. «Ну надо же… – думал я озадаченно. – Их предки проживали за чертой оседлости, ни о каких театрах, ни о каком кинематографе даже и не помышляя; революция позволила их родителям перебраться в Москву, получить просторные квартиры в центре, места в лучших театрах, роли в культовых кинофильмах, неслыханную славу, советские ордена, бессчётные премии… Так зачем они всё это несут?!» И здесь, помню, явился опоздавший к началу съёмок Иосиф Кобзон. Тогда ещё такое было возможно: съёмки идут, а кто-то подходит в процессе – живое было ощущение от происходящего. Кобзон с достоинством, но приветливо поздоровался и, заняв поднесённое ему кресло, стал слушать очередного гневного артиста. Тот нёс что-то про советского наркома Климента Ворошилова, потому что над Лениным и Сталиным им уже надоело издеваться. И вдруг Кобзон говорит: «Напрасно вы! Достойный был человек!..» И тут же рассказал какую-то отличную историю о Ворошилове. Кажется, год спустя Кобзон приезжал к нам в ОМОН, в гости. Ходил с нами на могилы наших павших бойцов. А ещё лет двадцать спустя я встретил его уже в Луганске. То был октябрь 2014 года. Он первым из российских артистов дал несколько огромных концертов в Донбассе. К нему за сцену было не пробиться. Да и вряд ли я стал бы ему рассказывать про ту программу к 7 ноября. Но все те годы я был ему благодарен. Как достойно, как по-мужски, как по-русски себя повёл он тогда – ничего, в сущности, особенного не сделав, принудил собравшихся поубавить подлую свою спесь. Надо ли здесь уточнять, что Кобзон стал единственным из той компании, кто поддержал русское восстание 2014 года? Надо ли напоминать, что для артистов, верных идеалам СССР (для того же Василия Ланового, Владимира Меньшова, Николая Губенко), Русская весна стала праздником, а для всей той вороньей стаи – бедой и ужасом? И вот о чём думаю я. Детство моё прошло среди моих дедушек и бабушек. По отцовской линии это Семён Захарович Прилепин и его жена баба Маша, верхнедонские мои старики из села Каликино. По материнской – мой дед Нисифоров Николай Егорович и его жена баба Лена, рязанские мои старики из села Успенское. Оба деда воевали. Семён Захарович, артиллерист, попал в плен и выжил в фашистских концлагерях. Николай Егорович, пулемётчик, был дважды ранен. Бабушки пережили коллективизацию. Баба Маша Прилепина вышла замуж за моего деда перед самой