Да, не бывает…
Так невообразимо хорошо.
Я едва дышу. Вряд ли в полной мере осознаю реальность.
Телефон всё ещё звенит.
Тянусь к нему, будто это нечто чрезвычайно самое сложное в моей жизни. Никаких сил не остаётся. Даже на громкость.
— Алло, — выдыхаю.
Чуть не роняю заново телефон.
— Дочка? — доносится из трубки.
Тревожное. Родное. Такое важное. Нужное.
Что моментально совестно становится…
Я ведь до сих пор на столе. Грудью прижата. Не упираюсь уже в него своими руками. На это никаких сил и возможности тоже совсем нет. Фактически распята. Под мужчиной. Который до сих пор во мне. Всё такой же твёрдый. Готовый продолжать. Судя по тому, с какой тяжестью опускаются на столешницу перевитые проступающими венами мужские кулаки, в последнем сомневаться вовсе не приходится. Будто весь кислород разом опять из помещения испаряется, столь трудно снова становится дышать.
Жаль, у меня не остаётся ни единой секунды на то, чтобы опомниться, или хоть как-то прийти в себя!
Хоть что-нибудь со всем этим сделать…
— Дочка, как ты? — зовёт нетерпеливо отец, не дождавшись от меня ответа.
Ох, если бы ты знал…
— Всё. Хорошо. Правда.
Да, вру.
Почти.
Минуту назад ведь в самом деле всё было просто чудесно.
Сколь бы подлым и низменным то ни считалось…
— А ты?
Секундное молчание. Длиною в вечность.
— Хорошо, — выдыхает с заметным облегчением старший Вайс, затем медлит немного, а последующее звучит тихо и нерешительно, отчётливо виновато: — Прости. Я… Не уберёг тебя. Я виноват. Прости дочка. Я… не хотел, чтобы так получилось. Я… Всё исправлю, обещаю! Ты только немного потерпи, прошу тебя! Мы с ним обязательно договоримся. И тогда он тебя отпустит…
По моим венам стекает чистейшая боль.
Она же — душит, почти убивает, сжигает.
В пепел…
Все остатки моих надежд.
И даже тот факт, что мужчина от меня отодвигается, давая чуть больше пространства, совсем не спасает.
Да и то — ложное.
Приподнимает. Разворачивает. К себе лицом. Подхватывает за бёдра. Совсем не заботится о том, насколько неожиданным становится для меня этот немного порывистый жест. Усаживает прямо перед собой, на ту же столешницу. Мои колени разведены намного шире. Подол платья снова задран повыше, до самой талии. А первая же моя жалкая попытка к сопротивлению решительно и неумолимо пресечена. Я придвинута к нему ближе. Снова перед ним уязвимо раскрыта. И единственное, что вырывается из меня вслух, лишь полубеззвучное, полубеспомощное:
— Ох…
Вместе с последующим резким толчком.
Да, до упора.
Надеюсь, то прозвучало действительно не настолько громко, чтоб абонент сумел разобрать.