Летом тут совсем по-другому. Справа солнце ложится на воду, отчего та начинает пылать и искриться. С залива дует. Шум ветра, да плеск волн — единственные звуки, которые долетают до уха. В остальном же тут царит блаженная тишина. Такая, знаете, дорогая. За которую уставшие от города люди готовы платить столько, сколько придется.

Я живо представляю террасу. Мангал. Большой деревянный стол. Дети катаются на самодельных качелях. Элла выходит босиком и по-доброму меня журит за то, что я опять пережарил мясо. Или, наоборот, хвалит. Нет, хвалить она не будет. Скажет с ехидцей, что если бы не она, я бы вообще все сжег.

Эта картина зависает перед глазами. Ну, и черт с ним! Даже не пытаюсь от нее избавиться. Ни ругать себя, дескать, нет, Макар, не спеши. Не несись впереди паровоза. А тупо стою и примеряю людоедочку к своей новой действительности. В которую она, надо заметить, вписывается идеально.

— О чем задумался? — голос Эллы раздается совсем близко.

Я и не заметил, как она подошла. Стоит рядом, обняв себя за плечи, и тоже вглядывается в темноту. Не удивлюсь, если в ее голове здесь тоже уже все построено.

— Да так… Прикидываю. Фронт работ и смету.

— Красивое место, Макар.

— Ага. Сколько я в эту землю зарыл, а сколько еще придется…

— Зато здесь можно свить настоящее родовое гнездо.

— Если я прежде не разорюсь.

— Господи, говоришь, как скряга!

— Я бережливый.

— Бережливый… Ну, то есть скряга? Жмот.

— То есть экономный, — поправляю я.

— А в чем разница?

— Ты знаешь! И вообще, мне показалось, или кто-то действительно считает мои деньги?

— Конечно, считаю! — без тени смущения заявляет Элла. — Я мать-одиночка. Мне положено.

Я тихо угораю от ее непосредственности.

— Шутка, — шмыгает носом. — Но если что, я могу скинуться.

— На что? На стройку?

— Ага. Не оставляю надежды, знаешь ли, тебя захомутать.

— Я, между прочим, тоже отец-одиночка. Так что ты выбрала верный способ.

Элка ошалело моргает глазищами. И вдруг разверзается хохотом. А я че? Я ничо. Пусть со старта трезво меня оценивает. А то сейчас напридумывает то, чего нет, и выйдет как с Наташкой, которой я, оказывается, не мог дать «базовых вещей». Откуда мне было знать, что она в понятие базовости включает бриллианты? Наташа никогда об этом не говорила прямо. А от девочки из деревни таких вещей как-то не ждешь. То ли дело людоедочка. Рубит правду-матку. И что удивительно, при этом вовсе не создает впечатления меркантильной.

Разбавляя наш диалог, из темноты доносятся шорох и возмущенный вопль:

— Я наступил во что-то!

— Поздравляю, — философски замечаю я. — Значит, земля плодородная.