с той щедрой сицилийской фамильярностью, что не предполагает никакого подтекста, кроме искреннего удовольствия видеть двух счастливых туристок. Я потягиваю холодный коктейль, и разглядываю руки Насти. Они унизанные дешёвыми бусами, купленными сегодня на рынке. Я думаю о том, что именно вот такие, ничего не значащие мелочи и складываются в итоге в то, что потом называешь счастьем. — Знаешь, — говорю я, чувствуя лёгкое головокружение от коктейля и от всей этой красоты вокруг, — я, кажется, впервые за год по-настоящему счастлива. Прямо вот сейчас, в эту секунду. — За это стоит выпить ещё раз, — тут же подхватывает Настя, и мы чокаемся бокалами так звонко, что бармен за стойкой одобрительно нам подмигивает. Далёкий гитарный перебор постепенно стихает за спиной, сменяясь шумом моря. Я смотрю на тёмную воду моря, и вдруг чувствую лёгкий, необъяснимый укол тревоги — будто что-то в самом воздухе этой ночи меняется, становится тяжелее, хотя внешне всё остаётся прежним. Ближе к полуночи, когда основной поток туристов уже редеет, а местные компании стягиваются к более тихим уголкам набережной, мы решаем прогуляться до самого конца пирса. Туда, где город заканчивается и начинается уже просто скала, спускающаяся к тёмной, шумящей внизу воде. — Смотри, как красиво, — Настя останавливается у парапета, глядя на далёкие огни рыбацких лодок в заливе. — Прямо как в фильме. Мы решаем срезать путь к стоянке такси, потому что ноги уже гудят после целого дня беготни по мощёным улочкам. Мы сворачиваем с освещённой части набережной в более тёмный, узкий проулок между складскими постройками у старого причала. Именно в этот момент мы натыкаемся на сцену, от которой у меня внутри мгновенно, как по щелчку, спадает вся пелена от выпитых коктейлей. У края причала, там, где обычно швартуются рыбацкие лодки, стоят три чёрных внедорожника с потушенными фарами. Вокруг них — человек шесть или семь мужчин, которые перегружают что-то из багажников в стоящий рядом катер. Это тяжёлые деревянные ящики, перетянутые металлическими лентами, продолговатые свёртки, обёрнутые плотной тёмной тканью. Их форма пугающе напоминает мне что-то из фильмов про войну — то ли оружие, то ли что-то, что я категорически не хочу опознавать точнее. Мужчины работают молча, быстро, слаженно, без единого лишнего слова, и в этой абсолютной, отточенной тишине их движений куда больше угрозы, чем в любом крике. Я замираю на месте, чувствуя, как коктейльная лёгкость в голове мгновенно испаряется, оставляя после себя лишь звенящую,