кристально ясную трезвость. В этой внезапной ясности я успеваю отчётливо разглядеть номер одного из внедорожников, вбивая его в память машинально, на одном лишь инстинкте самосохранения. Один из ящиков со стуком соскальзывает с борта катера на бетон причала, и мужчина, поднимающий его, шипит короткое ругательство на диалекте, оглядываясь, не привлёк ли этот звук лишнего внимания. Что-то в этом жесте, в этой мгновенной, почти звериной настороженности выдаёт куда больше, чем сам груз: это люди, для которых любая случайность равносильна катастрофе, а значит, случайность в виде двух туристок на входе в проулок для них равносильна катастрофе состоявшейся. — Настя, — шепчу я, хватая подругу за руку и резко останавливаясь, — нам туда не надо. — Что там? — Настя, не расслышав тревоги в моём голосе, вытягивает шею, вглядываясь в темноту проулка с любопытством, которое в эту секунду кажется мне убийственно неуместным. — О, смотри, они что-то грузят. Может, снимают кино? — Это не кино, — говорю я тихо, чувствуя, как по спине пробегает холод, совершенно не соответствующий тёплой сицилийской ночи. — Пошли отсюда. Прямо сейчас. Но поздно. Один из мужчин — высокий, широкоплечий, в тёмной рубашке, закатанной по локоть, — поднимает голову от ящика, который перекладывает. Его тяжёлый, цепкий взгляд, моментально находит нас обеих. Мы застыли на входе в проулок в полосе лунного света. Он не кричит, не бросается к нам — просто произносит что-то короткое, гортанное, на сицилийском диалекте. Вся группа мужчин у катера замирает разом, как один организм, а потом одновременно поворачивает головы в нашу сторону. — Настя, бежим, — шиплю я, дёргая подругу за руку, и в этот раз она наконец слышит настоящую панику в моём голосе, потому что тоже видит, как быстро, слишком быстро для случайного любопытства, двое из этих мужчин отделяются от группы и направляются прямо к нам широким, уверенным шагом людей, которые знают, что жертва никуда не денется. Мы разворачиваемся и бежим по узкому проулку обратно к освещённой набережной, спотыкаясь на неровной брусчатке. Я слышу за спиной быстрые тяжёлые шаги, слышу, как Настя рядом со мной задыхается от бега вперемешку с ужасом. И думаю только об одном: добраться до людной набережной, до туристов, до света, до чего угодно, что могло бы сделать нас видимыми, а значит, в теории, защищёнными. Каблуки моих сандалий скользят на мокрой от вечерней росы брусчатке, и я один раз едва не падаю, хватаясь за шершавую стену дома, ободрав ладонь до крови. Но я даже