меня к открытой двери машины с той же безразличной эффективностью, с какой полчаса назад его люди грузили ящики в катер. В этот момент я успеваю разглядеть на его запястье, между рукавом рубашки и часами, край татуировки: чёрный якорь, обвитый чем-то похожим на змею, символ, который в панике мне некогда толком рассмотреть, но который врезается в память так отчётливо, будто выжженный. — Синьор Греко, эта дёргается, — окликает его второй мужчина, всё ещё удерживающий Настю. Она, услышав, что мужчину назвали по имени, кричит уже в полный голос, срывая с себя его ладонь на секунду. — Отпустите нас, мы ничего никому не скажем, клянусь, мы просто заблудились... — Знаю, синьорина, знаю, — говорит тот, кого назвали Греко, с той же интонацией уставшей, отработанной рутины. — Именно поэтому мы вас и не убиваем прямо здесь, на причале, а везём поговорить. Радуйтесь такому раскладу. От этих слов у меня подгибаются колени в самом буквальном смысле. Греко, заметив это, коротко, почти без усилия подхватывает меня под локоть и практически заносит на заднее сиденье внедорожника, где всё ещё пахнет дорогой кожей и чьим-то терпким одеколоном. — Настя! — кричу я, извиваясь на сиденье, пытаясь высмотреть подругу через открытую дверь. — Настя, ты как?! — Я здесь! — её голос доносится уже приглушённо — её сажают в другую машину, чуть поодаль, и от того, что нас разделяют, паника внутри меня взрывается новой, куда более острой волной. — Ева, что происходит?! — Всё будет хорошо! — кричу я, хотя понятия не имею, откуда беру уверенность для этих слов, потому что внутри у меня в эту секунду нет ни капли уверенности хоть в чём-то. Дверь захлопывается, отрезая меня от набережной, от людей, от света фонарей. Салон машины погружается в полумрак, разбавляемый только тусклой подсветкой приборной панели. Рядом со мной на заднее сиденье садится сам Греко, а за руль — молчаливый мужчина в чёрной футболке, который заводит мотор без единого слова. Я считаю удары собственного сердца, чтобы не разрыдаться, — раз, два, три. На счёте примерно в сотню понимаю, что этот примитивный способ самоуспокоения работает ничуть не хуже, чем работал перед защитой диплома, когда я точно так же считала про себя, чтобы унять дрожь в руках. Кожа сиденья подо мной холодная, гладкая, совсем не похожая на всё то тепло, которым дышал сегодняшний вечер. Я вдруг с абсурдной, совершенно неуместной чёткостью замечаю крошечные детали: аромат дорогого одеколона, въевшийся в обивку, тихий, почти неслышный гул кондиционера,