отражение уличных фонарей, скользящее по стеклу всё реже и реже по мере того, как мы удаляемся от города. Руки у меня трясутся так, что я прячу их между коленями, впиваясь ногтями в собственную кожу, лишь бы не разрыдаться перед этим невозмутимым мужчиной рядом. Что-то подсказывает мне: слёзы здесь не помогут, а вот ясная голова, возможно, ещё сможет. Я прижимаюсь виском к холодному стеклу, наблюдая, как редкие фонари прибрежного шоссе проносятся мимо всё реже, уступая место сплошной, беспросветной черноте оливковых рощ. И думаю о матери, которая сейчас, наверное, спит спокойным сном за три тысячи километров отсюда, даже не подозревая, что жизнь её единственной дочери в эту секунду переворачивается с ног на голову где-то на другом краю света. — Куда вы нас везёте? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя чувствую, как всё тело у меня трясётся крупной, неконтролируемой дрожью. — К человеку, которому вы обе теперь очень интересны, синьорина, — отвечает Греко. Он достает телефон и набирает короткое сообщение одной рукой, даже не глядя в мою сторону, будто моё присутствие в машине для него не более значимо, чем присутствие багажа в багажнике. — Дальше он сам разберётся, кто вы такие и что успели увидеть. — Мы ничего не видели, — повторяю я упрямо, чувствуя, как отчаяние в голосе становится всё менее убедительным с каждым разом. — Просто ящики. Мы даже не поняли, что там было. Греко на мгновение отрывается от телефона и смотрит на меня — впервые за всё это время по-настоящему, изучающе. В его тёмных глазах я вижу что-то похожее на сочувствие, смешанное с абсолютным, непоколебимым спокойствием человека, который давно перестал удивляться тому, что говорят напуганные люди в его машине. — Может быть, и не поняли, — говорит он тихо. — Но это уже не мне решать. Я закрываю глаза на мгновение, пытаясь унять головокружение от быстрой езды и накопившегося ужаса. В этой темноте перед глазами вижу лицо мамы — такое, каким видела его в последний раз перед отъездом, — и клянусь себе, что бы ни случилось дальше, я найду способ вернуться к ней целой. Машина набирает скорость, вылетая на прибрежное шоссе, огни Таормины остаются позади, размываясь в зеркале заднего вида в одно сплошное золотистое пятно. А впереди, за поворотом дороги, темнеет незнакомый мне берег. Судя по всему, меня везут навстречу человеку, одно упоминание о котором заставляет замолкать даже такого спокойного, уверенного в себе мужчину, как этот Греко. Я разглядываю затылок молчаливого водителя