единого скрипа, будто смазанные специально для абсолютной, безупречной тишины. Мы оказываемся в холле, от которого перехватывает дыхание уже второй раз за вечер. Высокие своды потолка, мраморный пол с прожилками цвета мёда, старинные полотна на стенах в тяжёлых позолоченых рамах, огромная люстра, разбрасывающая по всему пространству мягкий, тёплый свет. Я задираю голову, разглядывая высокий сводчатый потолок, расписанный фресками с ангелами и виноградными лозами. Думаю человек, способный позволить себе такую роскошь в собственном доме, вряд ли станет утруждать себя личным разбирательством с двумя случайными туристками. Если только за этим не стоит что-то куда более важное, чем простая формальность. — Ждите здесь, — говорит Греко, указывая на два кресла, обитых бархатом цвета бордо, стоящие у стены холла. — Дон Романо примет вас, когда сочтёт нужным. — Дон? — переспрашиваю я, и внутри у меня всё холодеет от этого слова окончательно, потому что даже в моём панически спутанном сознании это слово рисует вполне однозначную картину. — Вы имеете в виду... — Я имею в виду, что вам стоит сидеть тихо и не задавать вопросов, синьорина, — обрывает меня Греко, впрочем, без злобы, скорее с той же усталой прямотой, с какой разговаривал со мной в машине. — Дону не нравится, когда его заставляют ждать, но ещё меньше ему нравится, когда гости в его доме нервничают без причины. Так что советую взять себя в руки, пока он не спустился. Он уходит, оставляя нас с Настей вдвоём в этом огромном, роскошном, пугающем холле, под присмотром двух молчаливых охранников, застывших у входа, будто статуи. — Ева мне страшно, — шепчет Настя, цепляясь за мою руку так же крепко, как я недавно вцепилась в неё. — По-настоящему страшно. — Мне тоже, — честно признаюсь я, чувствуя, как голос у меня подрагивает, но заставляю себя выпрямить спину, вскинуть подбородок, хотя бы для того, чтобы Настя видела не панику, а хоть какое-то подобие уверенности. — Но мы справимся. Мы просто объясним, что ничего не видели, ничего не понимаем в их делах, и нас отпустят. Максимум — попугают немного. — Максимум попугают, — эхом повторяет Настя, и в её голосе звучит отчаянная попытка поверить моим словам, хотя оба мы прекрасно понимаем: люди, которые везут заложниц в дом с охранниками у каждой двери, вряд ли ограничатся простым разговором на повышенных тонах. Я сжимаю её холодную ладонь крепче, будто этим простым жестом можно передать хоть каплю той уверенности, которой у меня самой не осталось. И в этот момент, будто