и проблема решается без моего личного участия — тихо, эффективно, вне поля моего зрения. Сегодня почему-то иначе, и это раздражает меня едва ли не больше, чем сам инцидент на причале. Я спускаюсь по лестнице виллы медленно, не торопясь, потому что спешка — это то, чего я не позволяю себе никогда, ни при каких обстоятельствах. С тех самых пор, как в двадцать три года унаследовал от отца не просто имя, а целую систему власти, требующую абсолютного, ледяного самоконтроля в каждую секунду каждого дня. Люди должны видеть меня спокойным всегда — и когда я решаю судьбу поставки оружия, и когда решаю судьбу двух случайных свидетельниц. Я поправляю манжету рубашки — привычный жест, за годы ставший почти ритуалом. На секунду ловлю своё отражение в тёмном стекле картины на стене лестничного пролёта: человек без единой видимой трещины, каким меня и должны видеть все, кто ждёт внизу. Пятнадцать лет я оттачивал это лицо, эту абсолютную непроницаемость, зная, что первая же дрогнувшая мышца будет стоить мне куда больше, чем просто уважения. Она будет стоить мне власти, а вместе с ней и жизней всех, кто от этой власти зависит. Сегодня, впервые за все эти годы, мне почему-то трудно удержать это лицо ровным. Я спускаюсь в холл — и вижу их. Одна — темноволосая, дрожащая, с размазанной тушью. Она вцепилась в руку другой так, будто именно эта рука единственное, что удерживает её на плаву в этом чужом, враждебном доме. А вторая... Вторая стоит, вскинув подбородок, с прямой спиной, и смотрит на меня снизу вверх с таким выражением лица, в котором безусловно есть страх — я слишком хорошо умею распознавать страх, чтобы обмануться внешней бравадой. Но поверх этого страха, будто вопреки ему, светится что-то ещё, что-то дерзкое, непокорное. То, что отказывается сдаваться даже сейчас, в моём собственном холле, под прицелом моей собственной охраны. Я останавливаюсь на середине лестницы на долю секунды дольше, чем следовало бы, разглядывая её — тёмные волосы, растрёпанные бегом и ветром с моря, персиковое платье, теперь измятое и испачканное пылью, тёмные глаза, огромные от страха. И всё же она смотрит на меня прямо, без единой попытки спрятаться за спину подруги. Под этим взглядом нутри у меня, впервые за очень, очень долгое время, что-то смещается. Едва заметно. Но необратимо. Мне тридцать пять лет. Я похоронил отца, взял в свои руки половину острова, отдавал приказы, после которых люди переставали существовать. И ни разу за все эти годы я не позволил ни одной эмоции сдвинуть меня с той