будто сама атмосфера комнаты меняется от одного его присутствия. Эта коллективная, почти инстинктивная реакция подчинённых людей говорит мне больше о его реальной власти, чем любые слухи, которые я могла бы услышать о нём заранее. Он двигается с той хищной грацией, за которой чувствуется годами тренированный контроль над собственным телом, — ни одного лишнего жеста, ни одной суетливой детали. От этой абсолютной собранности мне становится ещё страшнее, чем было бы от любой вспышки гнева. Потому что гнев можно предсказать, а что кроется за этим ледяным спокойствием — нет. Он останавливается в паре шагов от нас, заложив руки за спину. Молчит несколько секунд, просто разглядывая нас обеих с той же отстранённой методичностью, с какой, наверное, разглядывает контракты перед подписью. — Синьорины, — произносит он наконец, и голос у него низкий, ровный, без единой сицилийской певучести — только сталь, обёрнутая в безупречный, почти без акцента, английский. — Меня зовут Дарио Романо. Полагаю, вам уже объяснили, куда вы попали и почему. — Нам ничего не объяснили толком, — говорю я, и голос мой, к моему собственному удивлению, звучит куда твёрже, чем я чувствую себя внутри. — Только то, что нас похитили посреди улицы за то, что мы гуляли не в том месте. Уголок его губ едва заметно дёргается — не улыбка, скорее призрак интереса, промелькнувший и тут же спрятанный обратно за маской ледяного спокойствия. — Похитили, — повторяет он медленно. — Сильное слово для гостеприимства, синьорина... — Соколова. Ева Соколова, — отвечаю я, вскидывая подбородок, хотя внутри у меня всё трясётся. — А это моя подруга, Настя. Мы туристки. Улетаем через два дня. Мы гуляли по набережной, срезали путь через какой-то проулок и случайно наткнулись на ваших людей. Мы не понимаем, что там происходило, и, честно говоря, знать не хотим. — Не хотите знать, — эхом повторяет он, делая шаг ближе, и я вынуждена запрокинуть голову, чтобы продолжать смотреть ему в глаза, отказываясь отводить взгляд первой. — Похвальная осторожность. Жаль, что она проснулась у вас на полминуты позже, чем следовало. — Мы просто гуляли, — вмешивается Настя дрожащим голосом, крепче вцепляясь в мою руку. — Пожалуйста, синьор Романо, отпустите нас. Мы никому ничего не скажем, клянусь. Он переводит взгляд на Настю — долгий, изучающий, от которого она вздрагивает всем телом. Потом снова смотрит на меня. И в этом движении есть что-то настолько хищное, настолько собственническое, что у меня по коже бегут мурашки помимо всякой воли.