точки абсолютного контроля, в которой я привык жить. И вот сейчас, глядя на эту дерзкую, перепуганную русскую туристку в мятом персиковом платье, я чувствую, как эта точка контроля дрожит впервые за пятнадцать лет. Я стою на нижней ступени, разглядывая её — то, как она держит спину, то, как её взгляд, полный ужаса смотрит на меня прямо. Будто она отказывается признать во мне что-то настолько страшное, чтобы прятать глаза. За пятнадцать лет я видел сотни лиц, искажённых страхом передо мной, но ни никто не смотрел на меня вот так — снизу вверх. Мне это совершенно не нравится. И всё же я знаю, спускаясь по последним ступеням лестницы, я не отпущу её просто так. Глава 7 Ева Он спускается по лестнице так, будто у него в запасе вся вечность мира, — и от одного этого неторопливого, абсолютно уверенного шага у меня внутри всё сжимается сильнее, чем от вида охранников с оружием у входа. Я чувствую, как каждая клеточка моего тела инстинктивно готовится к бегству, хотя разум уже прекрасно понимает всю бессмысленность этого порыва в доме, полном вооружённой охраны. Эта борьба тела и разума длится ровно до той секунды, пока наши взгляды не встречаются. Высокий, выше меня на две головы точно, в тёмно-синей рубашке с закатанными рукавами, обнажающими предплечья, покрытые едва заметным загаром человека, который бывает на солнце ровно столько, сколько считает нужным. Тёмные волосы, чуть тронутые сединой на висках, зачёсаны назад без единого выбившегося волоска. Лицо — резкое, с той породой холодной, аристократической красоты, которая пугает сильнее, чем притягивает, потому что за ней невозможно разглядеть ни единой эмоции. А глаза — тёмные, почти чёрные, смотрят на меня так, будто он уже успел прочитать во мне что-то, чего я сама о себе ещё не знаю. Я замечаю, что даже его манера дышать — медленная, размеренная, будто каждый вдох просчитан заранее, — не похожа ни на что, что я видела прежде, и эта абсолютная физическая собранность пугает меня. Я стою, вжавшись каблуками в мраморный пол, будто это может дать мне хоть какую-то опору, и чувствую, как где-то под рёбрами, вперемешку со страхом, шевелится совершенно неуместное, постыдное любопытство. Какой он, этот человек, если снять с него весь этот лёд? Мысль эта пугает меня едва ли не сильнее, чем сам факт похищения, и я торопливо гоню её прочь, напоминая себе, что речь идёт о моей жизни, а не о романтической завязке. Я замечаю, что даже охранники у стен холла слегка меняют позу при его появлении — выпрямляются, подтягиваются,