— Мы уже поняли, что нам грозит, синьор Романо, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри у меня всё сжимается от того, как его взгляд скользит по мне — не похотливо, а изучающе, будто он читает по моему лицу куда больше, чем я готова ему показать. — Не понимаем только, зачем вам лично разбираться с двумя случайными туристками. Разве для этого нет людей рангом пониже? Он смотрит на меня долгую секунду с чем-то отдалённо похожим на удивление. — Обычно есть, — соглашается он ровно. — Сегодня решил сделать исключение. — Синьор Греко, — говорит он, не отрывая от меня взгляда. — Отведите вторую синьорину в гостиную. Мне нужно поговорить с этой отдельно. — Нет! — я вцепляюсь в Настю крепче, чувствуя, как паника снова захлёстывает меня целиком. — Мы никуда друг без друга не пойдём. — Пойдёте, — произносит он тихо, и в этом тихом голосе куда больше угрозы, чем было бы в любом крике, потому что за ним стоит абсолютная, непоколебимая уверенность человека, привыкшего, что его приказы исполняются без обсуждений. — Синьорина Соколова, поверьте мне на слово: вам обеим будет спокойнее, если вы позволите мне вести этот разговор так, как я считаю нужным. Греко подходит к Насте, мягко, но настойчиво отрывая её пальцы от моей руки. Она всхлипывает и бросает на меня полный ужаса взгляд, прежде чем её уводят по коридору куда-то вглубь виллы. — Что вы с ней сделаете? — спрашиваю я, чувствуя, как голос предательски срывается на дрожь, как только мы остаёмся с ним вдвоём в этом огромном мраморном холле. — Ничего, — отвечает он коротко. — Ей просто нальют чаю и подождут, пока мы с вами закончим. Я не воюю с испуганными девушками, синьорина Соколова. Мне это неинтересно. — Тогда что вам интересно? — я скрещиваю руки на груди, стараясь звучать увереннее, чем чувствую себя, хотя внутри у меня всё сжимается от одной мысли о том, что стоит за этим спокойным, ровным голосом. Он молчит несколько секунд, разглядывая меня с тем же самым выражением, будто решает сложную задачу, ответ на которую ему заранее не нравится. — Мне интересно, — говорит он наконец, — как случилось, что вы, вместо того чтобы упасть в обморок или разрыдаться, как сделало бы девяносто процентов людей на вашем месте, стоите здесь, в моём доме, и требуете у меня отчёта. — Потому что паника ничего не решает, — отвечаю я, хотя внутри меня в эту секунду паники ровно столько, что хватило бы на десятерых. — А ещё потому, что я не привыкла молчать, когда со мной обращаются несправедливо. Даже если этот человек