— глава сицилийской мафии. Что-то в его взгляде едва заметно меняется, но я успеваю это увидеть: тёмные глаза на долю секунды теплеют, будто он только что услышал что-то неожиданно, непозволительно приятное для себя. А потом снова возвращаясь к прежней ледяной непроницаемости. — Пройдёмте в кабинет, синьорина, — говорит он, разворачиваясь и направляясь к одной из дверей, ведущих из холла, не оглядываясь, словно уверен, что я последую за ним без единого возражения. Сердце колотится где-то в горле, пока я иду за ним. Но не только от страха, а от того совершенно непрошеного, постыдного электричества, что пробегает по коже каждый раз, когда его взгляд задерживается на мне хоть на секунду дольше положенного. Что-то в самой структуре его фраз — короткие, законченные, без единого лишнего слова — выдаёт человека, привыкшего, что его решения не обсуждают, а просто исполняют. И я понимаю, что мне нужно как можно быстрее научиться говорить с ним на этом же языке коротких, взвешенных слов, если я хочу вообще быть услышанной. Глава 8 Ева Кабинет Дарио Романо оказывается именно таким, каким я представляла себе логово человека его положения, — тёмное дерево, тяжёлые шторы, огромный стол, за которым, кажется, решаются судьбы половины острова. Но при этом кабинет обставлен со вкусом настолько безупречным, что на секунду я забываю, зачем вообще здесь нахожусь, разглядывая корешки старинных книг на стеллажах вдоль стен. На полке, среди прочих корешков, я замечаю потрёпанный том Данте на итальянском, с обложкой, потемневшей от многолетнего чтения. Рядом стоят аккуратно расставленные тома по экономике порта и морскому праву. Будто хозяин кабинета одинаково легко переключается между поэзией четырнадцатого века и логистикой контрабанды двадцать первого. Я перевожу взгляд на массивные напольные часы в углу кабинета, отмеряющие секунды с безжалостной методичностью. И думаю о том, что для этого человека время, должно быть, никогда не бывает лишним, а вот для меня в эту минуту оно тянется мучительно, невыносимо медленно. За окном кабинета шумит невидимое в темноте море — то самое море, что ещё утром казалось мне символом беззаботного отпуска, а теперь звучит просто фоном к разговору, который решит всю мою дальнейшую жизнь. — Садитесь, — говорит он, указывая на кресло напротив стола, а сам садится не за стол, а на его край, скрестив руки на груди, разглядывая меня сверху вниз. — Я лучше постою, — упрямо отвечаю я, хотя ноги у меня подгибаются от усталости и страха одновременно. Уголок