его губ снова дёргается — на этот раз чуть заметнее, — и он произносит тихо, почти с одобрением: — Как пожелаете. Я разглядываю его руки, пока он говорит, — длинные пальцы, ухоженные, но с едва заметной мозолью у основания указательного, будто ему всё же близок физический труд. — Синьор Романо, — начинаю я, стараясь звучать твёрдо, — я понимаю, что мы видели что-то, чего видеть не должны были. Но клянусь вам всем, что для меня свято: мы обе понятия не имеем, что именно происходило на том причале. Ящики, свёртки — мы даже не разглядели толком, что внутри. Отпустите нас, и мы улетим домой через два дня и никогда в жизни не вспомним ни этот вечер, ни это место. Он молчит долго, разглядывая меня с выражением человека, взвешивающего варианты, которых у него, судя по всему, куда больше, чем он готов озвучить вслух. — Проблема, синьорина Соколова, — говорит он наконец, — в том, что я не могу просто поверить вам на слово. Не потому, что сомневаюсь в вашей искренности, а потому, что моё положение не позволяет мне рисковать, основываясь на честном слове случайных свидетелей. Слишком многое поставлено на кон каждый раз, когда кто-то видит то, что не должен видеть. — Тогда что вы предлагаете? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри у меня холодеет от того, куда клонится этот разговор. — У меня есть два варианта, — произносит он, и голос его звучит настолько ровно, будто он зачитывает пункты обычного делового контракта, а не решает, жить нам с Настей или нет. — Первый вариант куда проще для меня и куда менее приятен для вас обеих. Второй — требует определённых гарантий с вашей стороны. — Каких гарантий? — я делаю шаг вперёд, чувствуя, как во мне поднимается что-то среднее между яростью и отчаянием. — У нас нет ничего, чем можно гарантировать наше молчание, кроме нашего слова. — У вас есть вы сами, синьорина, — говорит он тихо, и от этих слов у меня внутри всё обрывается вниз настолько стремительно, что на секунду я боюсь потерять сознание прямо здесь, посреди его роскошного кабинета. — Что это значит? — шепчу я. Я слышу, как где-то за окном кабинета переговариваются охранники, делая обход территории виллы. Этот тихий, ровный звук чужих голосов, вместо того чтобы пугать, странным образом придаёт мне сил. Я понимаю: раз у этого дома есть заведённый распорядок, значит, у него есть и правила, а если есть правила, значит, есть и способ их изучить. — Это значит, — произносит он, поднимаясь со стола и делая шаг ближе ко мне, так что я вынуждена запрокинуть голову, чтобы продолжать