место чему-то похожему на смирение. Это не потому, что она мне поверила до конца, а потому, что понимает: у неё, как и у меня, нет иного выбора, кроме как довериться этой хрупкой, наспех сколоченной лжи. — Я буду ждать тебя, — шепчет она наконец, обнимая меня так крепко, что у меня трещат рёбра. — Слышишь? Что бы ни случилось, я буду ждать. Позвони мне, как только сможешь. Хоть слово. Хоть смайлик. — Позвоню, — обещаю я, чувствуя, как по щекам у меня наконец текут слёзы, которые я весь этот разговор старательно сдерживала. — Обещаю. Настя сжимает мою ладонь в последний раз перед стойкой регистрации так крепко, что у меня белеют костяшки пальцев. В этом прощальном рукопожатии — вся наша многолетняя дружба, весь груз недосказанного, что мы обе несём молча, каждая в свою сторону. Объявление о начале посадки на её рейс звучит слишком быстро для того количества слов, которые нам обеим ещё нужно было бы сказать друг другу, но времени больше нет. Настя идёт к стойке регистрации, оглядываясь на меня через каждые несколько шагов. А я стою посреди зала аэропорта, чувствуя себя такой одинокой, такой оторванной от всего, что составляло мою прежнюю жизнь, что земля под ногами кажется ненастоящей. Зал аэропорта гудит вокруг меня десятками чужих голосов, объявлениями на итальянском и английском, скрипом колёсиков чемоданов по мраморному полу. Но всё это доносится будто сквозь толщу воды — приглушённо, неважно. Потому что единственный звук, который я по-настоящему слышу, это удаляющийся стук каблуков Насти, уносящий с собой последний осколок моей прежней, понятной жизни. Я стою так долго, что охранник рядом со мной, кажется, начинает терять терпение, но не торопит меня. И в этот момент я успеваю оплакать не только Настю, но и ту версию себя, что ещё вчера утром беззаботно строила планы на оставшиеся три дня тура. Я иду за Греко к машине сквозь толпу отъезжающих и прилетающих туристов. Все эти люди с чемоданами и панамками кажутся мне сейчас настолько нереальными, настолько принадлежащими другому, прежнему миру. Я на мгновение испытываю почти головокружение от контраста между их беззаботными лицами и той пропастью, что только что разверзлась в моей собственной жизни. — Пойдёмте, синьорина, — тихо говорит Греко, подходя ко мне сзади, и в его голосе, к моему удивлению, звучит что-то похожее на сочувствие. — Дон Романо ждёт. Вилла встречает меня той же ослепительной роскошью, что и в первую ночь. Но теперь, когда я знаю, что останусь здесь надолго, эта роскошь начинает казаться