мне куда более зловещей, чем прежде. Будто каждая мраморная колонна, каждая ваза с орхидеями — это лишь красивая декорация вокруг клетки, в которую я согласилась войти добровольно. Розария, экономка виллы, невысокая женщина лет пятидесяти пяти с добрым лицом, встречает меня у входа и провожает в комнату на втором этаже — просторную, светлую, с огромной кроватью под белым балдахином и видом на море из окна во всю стену. — Устраивайтесь, синьорина, — говорит она мягко, на ломаном английском, поправляя занавеску. — Если что-то понадобится, я всегда рядом. Ужин через час, дон Романо просил передать, что будет ждать вас внизу. Я киваю, не в силах ничего ответить, и, оставшись одна, сажусь на край огромной кровати. Накопившееся за эти двое суток напряжение наконец выплёскивается наружу целым потоком слёз — не истеричных, а тихих, горьких. Тех самых слёз, что приходят, когда понимаешь: прежней жизни больше нет, а новая только начинается, и она пугает тебя своей неизвестностью. Комод у окна уже уставлен свежими цветами — гортензии, только сегодня срезанные, судя по капелькам росы на лепестках. Эта деталь, эта нелепая, неуместная забота о моём комфорте посреди самого страшного дня моей жизни, почему-то ранит меня. За окном шумит море, то самое море, что три дня назад казалось мне символом абсолютной свободы, а теперь превратилось в стену моей новой, невольной тюрьмы. Глава 10 Дарио Я слышу, как она плачет в своей комнате, — не потому, что подслушиваю специально, а потому, что распорядился поселить её в крыле, ближайшем к моему собственному кабинету, и звукоизоляция в этом старом доме, при всей его роскоши, никогда не была достаточно надёжной, чтобы скрыть от меня плач женщины двумя этажами выше. Я сижу за столом, разглядывая отчёты о сегодняшней поставке, но не могу сосредоточиться ни на одной цифре, потому что часть меня — та часть, существование которой я предпочёл бы отрицать ещё сутки назад, — прислушивается только к тихим, прерывистым всхлипываниям, доносящимся сверху. Мне тридцать пять лет. За эти годы я отдавал приказы, после которых переставали существовать не случайные свидетели, а целые семьи конкурентов. Я похоронил отца, не дрогнув ни единым мускулом на его похоронах. Потому что дрогнуть на людях означало бы дать слабину, которой воспользовались бы десятки желающих занять моё место. Я построил вокруг себя ледяную, безупречную броню, которая не позволяла ни единой эмоции просочиться наружу вот уже пятнадцать лет. За окном кабинета темнеет, и в стекле начинает