проступать моё собственное отражение — человек в идеально сидящем костюме, с идеально ровной спиной, которого боятся называть по имени даже за глаза. Пятнадцать лет я убеждал себя, что этого достаточно — власти, страха, безупречной репутации. И что сердце, если оно вообще у меня осталось, давно стало подвластно моему контролю, как и всё остальное во мне. Сейчас, слушая её всхлипы через два этажа, я впервые за все эти годы ловлю себя на мысли, что инструмент этот, кажется, работает не совсем так, как я привык им управлять. Я смотрю на старинные часы, доставшиеся мне от отца, с медленным, тяжёлым тиканьем. Думаю о том, что за все годы своего правления я ни разу не позволял себе тратить столько времени на размышления об одном-единственном человеке, вместо того чтобы решать вопросы, действительно требующие моего внимания. Я вспоминаю день похорон отца — как стоял у гроба, не позволяя себе ни единой слезы, потому что за моей спиной стояли три десятка людей, каждый из которых оценивал, готов ли я унаследовать не только имя, но и абсолютный контроль над собственными чувствами. С того дня я ни разу не позволил себе усомниться в правильности этой брони. До сегодняшнего вечера. И вот теперь я сижу за собственным столом, слушая плач девушки, которую сам же привёз в этот дом против её воли. И чувствую нечто, чему даже не могу подобрать точного названия, — вину, смешанную с чем-то куда более тревожным, куда более властным, чем простое чувство вины. Я вызываю Сальво коротким сообщением, и он появляется в дверях кабинета через минуту. Он привычно молчаливый, привычно готовый выслушать любой приказ без единого вопроса. — Установи для синьорины Соколовой самые мягкие условия из всех возможных, — говорю я, не поднимая головы от бумаг. — Она может свободно перемещаться по вилле и территории сада. Доступ к пляжу — только в сопровождении охраны. За пределы ворот — ни при каких обстоятельствах, без моего личного разрешения. Пусть Розария обеспечит её всем необходимым: одеждой, книгами, любыми мелочами, которые она пожелает. — Понял, дон Романо, — кивает Сальво, но задерживается в дверях чуть дольше обычного, будто хочет что-то добавить. — Говори, — коротко разрешаю я. — Просто... — Сальво медлит, подбирая слова с той осторожностью, с какой обычно разговаривают со мной только самые доверенные люди. — Впервые вижу, чтобы вы лично распоряжались насчёт условий содержания случайного свидетеля. Обычно этим занимается кто-то из младших. Я медленно поднимаю на него взгляд, тот самый,