мне путь. Иногда, гуляя по этому саду в одиночестве, я ловлю себя на желании сесть прямо на землю, между кустами роз, и никуда больше не идти. Ни к завтраку, ни к обеду, ни к очередному разговору с человеком, чьё внимание одновременно и греет меня, и душит. — Синьорина, дальше нельзя, — говорит один из них, парень моего возраста по имени Дженнаро, каждый раз с одной и той же виноватой полуулыбкой, будто ему самому неловко за эти границы. — Я просто хотела посмотреть на закат с обрыва, — отвечаю я в один из таких дней, стараясь звучать легко, хотя внутри у меня каждый раз, натыкаясь на очередной барьер, что-то тоскливо сжимается. — Синьор Романо распорядился, чтобы вас сопровождали за пределами сада, — виновато разводит руками Дженнаро. — Хотите, я позову кого-нибудь прогуляться с вами до обрыва? Я качаю головой и разворачиваюсь обратно, чувствуя, как это простое ограничение царапает меня сильнее, чем должно бы. Потому что дело не в конкретном обрыве и не в конкретном закате, а в самом факте, что моя жизнь теперь измеряется расстоянием от дома, которое мне позволено преодолеть. Я останавливаюсь у клумбы с олеандрами, вдыхая их терпкий аромат, и думаю о том, что этот сад, при всей своей красоте, устроен ровно так же, как и вся моя новая жизнь здесь, — прекрасно, продуманно, и от начала до конца огорожено. Розария, кажется, единственный человек на этой вилле, чья доброта ко мне не продиктована прямым приказом Дарио. Она заходит ко мне каждое утро с корзиной свежих фруктов, учит меня простым итальянским словам, рассказывает истории про остров с той теплотой в голосе, с какой обычно рассказывают о собственных детях. Я замечаю эту интонацию каждый раз, когда Розария рассказывает мне самые обыденные вещи — как готовить настоящую сицилийскую капонату или где на рынке продают самый свежий инжир. В её голосе всегда звучит та же неподдельная теплота. Должно быть, так разговаривают только с по-настоящему близкими людьми, а не с временной гостьей хозяина дома. — А правда, что море отсюда видно из каждой комнаты дома? — спрашиваю я как-то утром, когда Розария приносит мне очередную корзину персиков, и она смеётся, качая головой. — Из каждой, синьорина, кроме кладовой, — отвечает она с теплом в голосе. — Дон Романо строил этот дом сам, ещё молодым, говорил, что не хочет просыпаться там, откуда не видно горизонта. Странная причуда для человека его занятий, не находите? Как-то утром, она мне говорит, раскладывая на столе персики и инжир: — Дон Романо — сложный человек, синьорина,