— вздыхает она. — Но не злой. Никогда не видела его таким, как последние дни. — Каким? — спрашиваю я осторожно, чувствуя, как во мне помимо воли просыпается любопытство. — Внимательным, — Розария улыбается своей морщинистой, доброй улыбкой. — За все годы, что я здесь работаю, ни разу не видела, чтобы он лично распоряжался насчёт цвета штор в гостевой комнате. Я не нахожу, что на это ответить, потому что сама уже заметила эти странные, беспокоящие меня знаки внимания: свежие цветы в вазе моей комнаты каждое утро, книги на русском языке, появившиеся на полке будто по волшебству. Я упоминала за ужином, что скучаю по чтению, и уже на следующий день целая коллекция романов на моём родном языке лежит стопкой у кровати. Новый мольберт и краски, доставленные из Катании специально для меня, когда Дарио как-то невзначай спросил о моей профессии иллюстратора и я обмолвилась, что скучаю по рисованию. Каждый вечер я разглядываю очередной невинный, но пугающе точный подарок — будто он читает меня, как открытую книгу, угадывая желания раньше, чем я успеваю их осознать сама. Я обещаю себе оставаться холодной, не поддаваться, помнить, что за каждым букетом стоит человек, отобравший у меня право самой решать свою судьбу. И каждый раз это обещание держится ровно до той секунды, пока я не провожу пальцами по мягкой обложке очередной книги на родном языке. И тогда я чувствую, как к глазам подступают предательские слёзы благодарности, которых я стыжусь едва ли не больше, чем самого страха. Однажды утром на моём столике появляется маленькая шкатулка с акварельными красками. Это те самые, немецкие, о которых я как-то вскользь обмолвилась Розарии, что мечтала о таких ещё студенткой, но не могла себе позволить. Я долго сижу, разглядывая аккуратные ряды баночек, чувствуя, как во мне борются гордость и что-то подозрительно похожее на нежность. Я убираю акварельные краски на полку рядом с мольбертом, так и не решившись открыть их. Потому что рисование в неволе кажется мне почти предательством по отношению к себе самой прежней — той, что рисовала свободно, ради удовольствия, а не в перерывах между тревогой и надеждой. — Вам не обязательно меня подкупать подарками, — говорю я ему как-то вечером за ужином, разглядывая очередной букет лилий, появившийся на столе. — Это не сделает меня счастливее оттого, что я заперта в вашем доме. — Я не покупаю вас, синьорина, — отвечает он спокойно, разрезая рыбу на тарелке с той же методичной аккуратностью, с какой, наверное, решает судьбы конкурентов.