— Я просто хочу, чтобы вы ни в чём не нуждались, пока находитесь здесь. — Мне нужна свобода, — говорю я резко, вскидывая на него взгляд. — А этого вы мне дать не можете, или не хотите. Он молчит долго, и в его тёмных глазах я вижу что-то, похожее на настоящую боль, — короткую вспышку, тут же спрятанную обратно за привычную маску. — Не сейчас, — произносит он наконец. — Не могу дать вам этого сейчас. — Почему? — настаиваю я, чувствуя, как во мне закипает то самое дерзкое упрямство, которое остаётся единственным, что удерживает меня от полного отчаяния в этом позолоченном плену. Он не отвечает, просто смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешаны сожаление и абсолютная, непоколебимая твёрдость человека, привыкшего нести на себе куда больше тайн, чем он готов кому-либо доверить. Позже, тем же вечером, гуляя по саду в одиночестве, я нахожу его на террасе. Он курит сигару и смотрит на море с тем же непроницаемым выражением лица, с каким он обычно решает свои дела. Я останавливаюсь в паре шагов, не решаясь ни подойти ближе, ни уйти, и он, почувствовав моё присутствие, оборачивается. — Не спится? — спрашивает он тихо. — Не спится, — соглашаюсь я, подходя к перилам террасы, и смотрю на тёмное, шумящее внизу море. — Здесь очень красиво. Если забыть, зачем я здесь оказалась. — Мне жаль, — говорит он неожиданно, и я оборачиваюсь к нему, удивлённая этими простыми, совершенно нехарактерными для него словами. — Что всё случилось именно так. Я бы хотел, чтобы вы оказались здесь при других обстоятельствах. — При каких, например? — спрашиваю я с горькой усмешкой. — Пригласили бы меня на свидание вместо похищения? Он смотрит на меня долго, и в свете луны его лицо кажется мне почему-то моложе, беззащитнее, чем за ужином. Я вдруг с ужасом осознаю, насколько близко он стоит, насколько тепло его тело ощущается даже сквозь несколько сантиметров разделяющего нас ночного воздуха. — Да, — произносит он тихо, почти шёпотом. — Именно так. Он поднимает руку — медленно, будто давая мне время отступить, если я захочу, — и осторожно убирает с моего лица прядь волос, растрепавшуюся на ветру. Прикосновение его пальцев к моей коже длится всего секунду, но у меня перехватывает дыхание так, что я забываю, как дышать вообще. Ветер с моря шевелит его волосы, и в этом лунном свете, без своей обычной ледяной выправки, он выглядит младше — почти уязвимым, почти обычным мужчиной. А не грозным доном, чьё имя произносят шёпотом на этом острове. Я вдруг ловлю себя на желании узнать, каким