прикрытой дверью. Дверь кабинета неплотно прикрыта, и сквозь щель я вижу край стола, заваленного бумагами, и чью-то дрожащую руку, судорожно вцепившуюся в край столешницы. Это рука человека, которого я никогда прежде не видела, но чей страх ощущается мной так остро, будто передаётся сквозь саму дверь. Мужчины говорят на смеси английского и итальянского, но мне нужно понимать все слова, ведь даже атмосфера в кабинете чётко передаёт суть происходящего. — Ты знаешь, что бывает с теми, кто ворует у меня со склада, Пеппе, — голос Дарио звучит так, что у меня застывает кровь в жилах, — настолько ледяной, настолько лишённый малейшего сострадания, что кажется, будто говорит совсем другой человек, а не тот, что вчера вечером осторожно поправлял мне плед, когда я задремала на террасе. — Дон Романо, прошу вас, у меня семья, дети, я больше никогда... — Ты уже говорил мне это в прошлый раз, — обрывает его Дарио, и в голосе его звучит не гнев, а нечто куда более пугающее — абсолютное, ледяное безразличие человека, для которого чужая жизнь давно превратилась в строчку баланса. — Сальво, разберись с ним. Но семью не трогай — дети не должны платить за грехи отца. Я в ужасе отшатываюсь от двери, зажимая рот ладонью, чтобы не выдать своё присутствие звуком. И почти бегом возвращаюсь в свою комнату, чувствуя, как меня трясёт крупной, неконтролируемой дрожью. Я долго сижу на полу своей комнаты, прижавшись спиной к двери, будто пытаясь физически отгородиться от того, что услышала. Только спустя добрый час я нахожу в себе силы подняться и умыться холодной водой, чтобы хоть немного унять красноту заплаканных глаз перед тем, как снова показаться на глаза прислуге. Позже я узнаю от Розарии — не в деталях, а лишь намёками, от которых у меня самой кровь стынет в жилах, — что означает фраза «разберись с ним» в устах человека вроде Дарио Романо. С этого дня я смотрю на него уже совсем другими глазами, хотя нежность, которую он проявляет ко мне лично, никуда не исчезает. — Ты сегодня какая-то другая, — замечает он вечером за ужином, глядя на меня с той внимательностью, от которой, кажется, невозможно спрятать ни единой мысли. — Я слышала сегодня твой разговор с Пеппе, — говорю я тихо, не в силах больше держать это в себе. — Про то, что бывает с людьми, которые тебя предают. Его лицо на мгновение застывает, будто он взвешивает, как далеко зайдёт эта правда, прежде чем он решает не скрывать больше ничего. — Значит, теперь ты знаешь, кто я на самом деле, — произносит он ровно, без малейшей