попытки оправдаться. — Как ты можешь быть одним человеком со мной, — шепчу я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы, — и совершенно другим со всеми остальными? — Потому что мир, в котором я живу, не прощает слабости, — говорит он тихо. — Если я хоть раз позволю себе мягкость там, где нужна твёрдость, я потеряю не только власть, но и жизни всех, кто зависит от моей защиты — включая тебя. Моя жестокость к предателям — это то же самое, что моя нежность к тебе, Ева. Обе стороны одной и той же дисциплины. — Это не оправдание, — говорю я твёрдо, хотя голос у меня дрожит. — Я и не оправдываюсь, — отвечает он, глядя на меня прямо, без единой попытки отвести взгляд. — Я просто говорю тебе правду, потому что ты заслуживаешь знать, с кем именно делишь этот дом. Если после этого ты станешь бояться меня сильнее — что ж, значит, так тому и быть. Но я не буду лгать тебе о том, кто я такой. — Ты просишь меня принять то, что противоречит всему, чему меня учили с детства, — говорю я тихо, чувствуя, как во мне борются два одинаково сильных чувства: ужас перед тем, что я узнала, и абсурдная, вопреки всему, потребность понять его, а не просто осудить. — Я не прошу тебя принимать, — отвечает он, глядя мне прямо в глаза без единой попытки смягчить сказанное. — Я прошу только не лгать самой себе о том, кто сидит с тобой за одним столом. Я смотрю на него долго, чувствуя, как во мне борются ужас перед той жестокостью, свидетельницей которой я невольно стала, и абсолютно нелогичная, пугающая нежность к человеку, который, вопреки всему этому кровавому миру, находит в себе силы быть честным именно со мной. — Мне нужно подумать, — говорю я наконец, поднимаясь из-за стола. — Думай сколько угодно, — отвечает он тихо. — Я никуда не денусь. Эта фраза, произнесённая с абсолютным спокойствием человека, уверенного в неизбежности собственной правоты, преследует меня весь остаток вечера. Потому что в ней звучит не угроза, а нечто куда более тревожное — искренняя, непоколебимая вера. Рано или поздно я сама пойму: он не собирается меня отпускать, потому что не может представить свою жизнь без меня. И самое страшное, что я, лёжа в темноте своей комнаты этой ночью, ловлю себя на мысли, что где-то в глубине себя, вопреки всему разумному, начинаю понимать эту его непоколебимую уверенность. Я лежу без сна почти до рассвета, чувствуя, как две половины моего сердца тянут меня в разные стороны. Одна требует бежать при первой же возможности от человека, способного на такую жестокость. А другая — тихо,