Пальцы у меня в перчатках слегка дрожат, и я сжимаю их в кулак, пряча волнение, потому что здесь, в этом зале, любая слабость считывается мгновенно. Хрустальные люстры отбрасывают на паркет причудливые узоры света, а из угла зала доносится звук струнного квартета, исполняющего что-то из Верди с той изысканной небрежностью, что выдаёт музыкантов высочайшего класса, привыкших играть для людей, которые не замечают музыку, если она не идеальна. — Дарио, мальчик мой! — Джузеппе Эспозито, высокий грузный мужчина лет пятидесяти восьми с добродушной, отеческой улыбкой, за которой, как я уже знаю, прячется одна из самых длинных теней острова. Он обнимает Дарио с искренней, почти отцовской теплотой. — А это, должно быть, та самая синьорина, о которой уже шепчется весь остров? — Ева Соколова, — представляет меня Дарио, и я чувствую, как его рука напряжённо ложится мне на поясницу, будто он готов защитить меня от любого неосторожного слова. — Очаровательна, — Джузеппе целует мне руку с той старомодной, обезоруживающей галантностью, за которой я, тем не менее, чувствую цепкий, оценивающий взгляд. — Витторио, иди же сюда, познакомься с гостьей нашего дорогого Дарио! Витторио Конти, мужчина лет сорока с усталыми, вечно недовольными глазами человека, который спит на четыре часа меньше нормы. Он подходит к нам с холодной, дежурной улыбкой. Следом за ним, шурша шёлковым платьем цвета изумруда, появляется молодая женщина лет двадцати семи с идельно уложенными тёмными волосами. Её взгляд, полон такой откровенной, ледяной неприязни ко мне, что я невольно вздрагиваю. — Изабелла, моя сестра, — представляет её Витторио. — Очень приятно, — произносит Изабелла тоном, в котором нет ни капли приятности, окидывая меня взглядом с ног до головы, будто оценивая соперницу перед схваткой. — Дарио, дорогой, ты не появлялся на наших приёмах так давно. Не думала, что тебя приведёт сюда именно... турист. — Ева не просто турист, — произносит Дарио ровным, но твёрдым голосом, и я чувствую, как его рука на моей пояснице сжимается чуть крепче, будто он физически защищает меня от яда в голосе Изабеллы. — Она моя гостья. И я был бы признателен, если бы к ней относились соответственно. Изабелла улыбается — тонкой, острой улыбкой, за которой прячется целый арсенал недоброжелательности, — но кивает, отступая. Я успеваю заметить, как её взгляд провожает нас весь оставшийся вечер с той настороженной, расчётливой злостью, которая не сулит мне ничего хорошего. Весь остаток вечера я чувствую спиной этот её