чуть грубоватая, и я невольно закрываю глаза, впуская это тепло. Он наклоняется медленно, будто даёт мне время отстраниться, но я уже не могу. Губы касаются моих сначала почти целомудренно, пробующе, а потом — глубже, жаднее, и я отвечаю с той же отчаянной жадностью, которую так долго в себе душила. Дверь захлопывается за нашей спиной. Мы не зажигаем свет. Только тонкая полоска луны пробивается сквозь полуприкрытые шторы, рисуя на коже серебристые блики. Дарио целует меня так, будто боится, что я исчезну, если он хоть на мгновение отпустит. Его руки скользят по моей спине, расстёгивая молнию платья, и ткань тихо шелестит, падая к ногам. Я дрожу — не от холода, а от того, как внимательно он смотрит на меня в полумраке. — Красивая… — шепчет он хрипло, и в этом слове столько сдержанной нежности, что у меня перехватывает дыхание. Я тянусь к его рубашке, расстёгиваю пуговицы дрожащими пальцами, и когда мои ладони касаются горячей кожи его груди, он тихо выдыхает моё имя. Мы двигаемся к кровати почти вслепую, цепляясь друг за друга, будто боимся потерять равновесие. Я ложусь на спину, и он накрывает меня своим телом — тяжёлым, тёплым, живым. Его губы путешествуют по моей шее, по ключицам, ниже, и каждое прикосновение оставляет после себя дрожь, которая собирается где-то глубоко внутри, тёплой, сладкой волной. Когда он входит в меня — медленно, глубоко, с почти мучительной осторожностью, — я выгибаюсь навстречу, вцепляясь пальцами в его плечи. Мир сужается до этого момента: до его дыхания у моего уха, до того, как он шепчет моё имя снова и снова, будто молитву, до того, как наши тела находят общий ритм — сначала осторожный, потом всё более уверенный, голодный. Я чувствую, как внутри меня что-то ломается и одновременно срастается заново. Ненависть, страх, злость — всё это на мгновение отступает, оставляя только его и меня, и эту острую, почти болезненную близость. Он смотрит мне в глаза, когда мы оба приближаемся к краю, и в его взгляде нет ничего от холодного, властного человека, которого я знала раньше. Только жажда и что-то очень похожее на отчаяние. Я тянусь вверх, целую его губы, и мы падаем вместе — тихо, судорожно, вцепившись друг в друга так крепко, будто от этого зависит дыхание. Потом мы лежим в темноте, и я слушаю, как бьётся его сердце под моей ладонью — гулко, быстро, совсем не так, как должно биться сердце человека, способного отдавать те самые ледяные приказы, свидетельницей которых я стала. И думаю о том, что где-то между ненавистью и обожанием, между