переменчив в своих увлечениях. Прости, что говорю тебе это прямо, но кто-то же должен. — Что вы имеете в виду? — я стараюсь звучать спокойно, хотя внутри у меня всё сжимается от неприятного предчувствия. — До тебя, — Изабелла склоняет голову набок, будто рассказывает забавную сплетню за чашкой чая, а не наносит расчётливый удар, — у него было ещё три подобных гостьи. Все туристки, все красивые, все, как и ты, оказавшиеся не в том месте не в то время. Ни одна не продержалась дольше пары месяцев. Я чувствую, как земля будто уходит из-под ног, но заставляю себя не отвести взгляда, вцепившись в остатки собственной гордости. — Не думаю, что вам стоит мне лгать, — говорю я твёрдо, хотя внутри у меня уже поселилось семя сомнения, которое, я знаю, останется там надолго, что бы я ни говорила вслух. — Лгать? — Изабелла звонко смеётся, поднимаясь. — Дорогая, спроси Розарию, если не веришь мне. Или, ещё лучше, спроси самого Дарио, только смотри ему прямо в глаза, когда он будет отвечать. Весь остаток дня я хожу по вилле, будто внутри у меня поселилось что-то липкое и холодное, отравляющее каждую мысль сомнением: а вдруг это правда? А вдруг я — просто очередная в длинном списке женщин, которых привозили сюда и однажды так же спокойно провожали прочь? Я разглядываю себя в зеркале спальни, ищу в собственном отражении ответ, но нахожу только испуганные, неуверенные глаза, которых сама не узнаю. Я перебираю в памяти каждую мелочь последних недель — книги, появившиеся будто по волшебству, признание на пляже, дрожащие пальцы, убирающие мне волосы с лица. И убеждаю себя, что всё это не могло быть просто отработанным ритуалом обольщения очередной пленницы. Но сомнение, однажды посаженное, нельзя выкорчевать одним усилием воли, как бы отчаянно я этого ни хотела. Вечером, за ужином, я, не выдержав, спрашиваю Дарио напрямую, и он, выслушав меня, качает головой с выражением усталого, горького понимания. — Изабелла лжёт, Ева, — говорит он ровно. — Не было никаких других. Она в меня влюблена уже пятнадцать лет, с тех пор как мы оба были подростками. Так как я ни разу не ответил ей взаимностью, она ищет любой способ отравить мне жизнь. Ты первая женщина, которую я вообще приводил на порог этого дома, Ева. Первая за всю мою жизнь. Я смотрю на него долго, пытаясь понять, где здесь правда, а где очередной расчёт. Но что-то в его глазах, в той открытой, незащищённой боли, с какой он произносит эти слова, убеждает меня сильнее любых клятв. — Она пыталась меня напугать, — говорю я тихо. —