Она будет пытаться снова, — предупреждает Дарио. — И снова проиграет, потому что я знаю о ней куда больше, чем она думает. Не позволяй ей поселить в тебе яд, Ева. Это единственное оружие, которое есть у неё против нас двоих. — Обещай мне, — говорю я тихо, — что если однажды правда станет действительно важна, ты скажешь мне её сам, а не оставишь узнавать от людей вроде Изабеллы. Он смотрит на меня долго, и что-то в его взгляде подсказывает мне, что это обещание он не готов дать так же легко, как все прочие. Я долго сижу в темноте своей комнаты в тот вечер, вспоминая, каким тоном Дарио произнёс имя Изабеллы, — не с ненавистью и не с презрением. А с усталым, снисходительным сочувствием человека, который знает о чужой боли слишком много, чтобы отвечать на неё жестокостью. Глава 16 Ева Раз в неделю Дарио разрешает мне звонить маме — под присмотром, с телефона, который тут же забирают обратно, как только разговор заканчивается. Каждый такой звонок превращается для меня в мучительное упражнение по искусной, вынужденной лжи. Я держу телефон обеими руками, будто боюсь его уронить или, того хуже, будто боюсь, что он сам собой оборвёт связь раньше положенного времени. В этом судорожном захвате — вся моя тоска по голосу, который я слышу теперь раз в неделю. — Евочка, солнышко, как твоя Италия? — голос мамы звучит так тепло, так по-домашнему, что у меня к горлу подкатывает ком ещё до того, как я успеваю ответить. — Всё хорошо, мам, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал беспечно. — Решила задержаться подольше. Тут очень красиво, я, кажется, влюбилась в это место. Охранник у двери, обычно безучастный к моим разговорам, в этот раз украдкой бросает взгляд на часы, будто прикидывая, сколько ещё минут мне отведено на звонок. Этот мелкий, унизительный жест напоминает мне лишний раз, что даже голос матери в моей жизни теперь отмеряется по чужому расписанию. Голос у меня звучит бодро, почти весело, но под столом я до боли впиваюсь ногтями в собственную ладонь, чтобы этот наигранный, фальшивый тон не сорвался на рыдание прямо посреди разговора. Охранник у двери делает вид, что смотрит в телефон, но я знаю: он слушает каждое слово, готовый вмешаться при первом же намёке на правду. — А работа? Заказчики не ждут? — Работаю удалённо понемногу, — вру я гладко, хотя на самом деле последние недели я не притронулась ни к одному заказу, потому что вся моя прежняя жизнь иллюстратора кажется теперь чем-то из другого, забытого мира. — Голос у тебя странный, — вдруг говорит мама, и от материнской