интуиции, безошибочно улавливающей фальшь в моём тоне, у меня перехватывает дыхание. — Ева, у тебя точно всё в порядке? — Точно, мам, — шепчу я, чувствуя, как по щекам текут беззвучные слёзы. — Просто скучаю по вам. Очень сильно скучаю. Я вешаю трубку и долго держу телефон в руках, прежде чем отдать его охраннику, разглядывая заставку на экране — старую фотографию нас с мамой на даче, сделанную ещё прошлым летом, в той жизни, где я и представить не могла, что окажусь так далеко от всего, что было мне дорого. Каждый раз, вешая трубку, я ощущаю почти физическую боль оттого, что не могу позволить себе даже намёка на правду человеку, который знает меня лучше всех на свете. Эта тупая, тянущая боль поселяется где-то под рёбрами и не отпускает меня до следующего звонка, ровно через неделю. Позже я долго сижу одна в своей комнате, обхватив колени руками, и думаю о том, как чудовищно несправедливо устроена моя новая жизнь: я окружена роскошью, заботой, даже, кажется, настоящей любовью человека, который меня похитил. И при этом каждую минуту ощущаю себя более одинокой, чем когда-либо прежде. Потому что единственные люди, которым я могу сказать правду, находятся за три тысячи километров и не должны узнать её никогда. Я перебираю в памяти голос мамы — тёплый, встревоженный, полный той материнской тревоги, которую невозможно обмануть до конца. И думаю о том, что где-то там, дома, моя прежняя жизнь продолжает идти своим чередом без меня, будто я просто уехала в очень долгую, очень красивую командировку, из которой рано или поздно должна буду вернуться совсем другим человеком. Глава 17 Ева Спустя ещё несколько недель я нахожу Дарио на пляже виллы поздним вечером — без охраны, без телефона. Впервые за всё это время он выглядит не как дон Романо, а как уставший мужчина, который сидит у кромки воды с бокалом виски в руке. Я снимаю сандалии и зарываю ступни в остывающий песок, наслаждаясь этим простым, почти забытым ощущением земли под ногами. Думаю о том, что именно такие крошечные, ничем не обусловленные моменты покоя и делают эту жизнь хоть немного выносимой. — Тяжёлый день? — спрашиваю я, садясь рядом на тёплый от солнца песок. — Тяжёлый год, — отвечает он тихо, глядя на тёмное море. — Отец умер пятнадцать лет назад, оставив мне империю, которую я не просил, и код чести, который сам поддерживаю ценой собственного одиночества. До тебя я не помню, когда в последний раз сидел вот так, ни о чём не думая, просто глядя на воду. Я разглядываю его руки, обхватившие бокал виски,