— те самые руки, что подписывают контракты и, как я теперь знаю, отдают куда более страшные приказы. Сегодня они выглядят обычными руками мужчины, который просто хочет, чтобы его хоть на один вечер оставили в покое. Песок под нами ещё хранит дневное тепло, хотя воздух уже остыл до приятной ночной прохлады. Где-то вдалеке, у самой кромки горизонта, мигают редкие огни то ли рыбацких лодок, то ли далёких кораблей. Я подтягиваю колени к груди, обхватывая их руками, и впервые за всё это время чувствую себя не пленницей рядом с тюремщиком, а просто женщиной, сидящей на тёплом песке рядом с уставшим, одиноким мужчиной, которому, кажется, больше некому рассказать о себе настоящем. Волны у наших ног набегают одна за другой с той монотонной, убаюкивающей регулярностью, что заставляет забыть обо всём, кроме собственного дыхания. Впервые за много недель я чувствую, как из моих плеч уходит то постоянное, привычное напряжение, с которым я хожу по этому дому днём. Я смотрю на его профиль, освещённый лунным светом, — на резкие скулы, на морщинку между бровей, которая, кажется, никогда полностью не разглаживается. В этот момент я вижу перед собой не грозного дона, а человека, которому, возможно, так же одиноко в его безупречном мире, как одиноко мне в моей безупречной клетке. — Расскажи мне о себе настоящем, — прошу я тихо. — Не о доне Романо. О тебе… о Дарио. Он молчит долго, а потом начинает говорить — о матери, которую потерял в двенадцать лет, о жёсткой руке отца, готовившего его к власти с раннего детства. О том, как он никогда не позволял себе плакать на людях, даже когда внутри разрывался от горя, потому что слабость в его мире равносильна смерти. — Ты первый человек за пятнадцать лет, кому я рассказываю это вслух, — признаётся он, поворачиваясь ко мне, и в глазах его столько незащищённости, что у меня самой перехватывает дыхание. Я протягиваю руку и осторожно провожу пальцами по его щеке. Он закрывает глаза, будто это простое прикосновение — самое драгоценное, что случалось с ним за долгие годы. — Мне казалось, что за всей этой броней ты давно перестал чувствовать что-либо, кроме расчёта, — тихо говорю я, проводя пальцем по его виску. — Мне тоже так казалось, — признаётся он, и в его голосе звучит настоящее удивление собственным словам, — пока не увидел тебя на лестнице. Его рука поднимается и накрывает мою, прижимая ладонь крепче к своей щеке. Мы замираем на несколько секунд, глядя друг на друга в серебристом свете луны. Потом он наклоняется медленно, будто снова