маме, по Насте, по своей обычной, скучной жизни, где я сама решаю, куда мне пойти. Он молчит, и в его молчании я слышу то, чего он не решается произнести вслух: что моя тоска по свободе пугает его сильнее, чем любая опасность извне. Между нами повисает тишина, густая, вязкая, полная всего невысказанного. И я вдруг отчётливо понимаю, что мы оба сейчас смотрим на одну и ту же пропасть. Только он — с высоты своей власти, а я — со дна своей клетки. И ни один из нас пока не готов признать вслух, что эта пропасть с каждым днём становится только шире. — Я люблю тебя, Ева, — говорит он наконец, тихо, серьёзно, без единой попытки спрятаться за привычным ледяным спокойствием. — Впервые в жизни люблю кого-то настолько, что сам этого боюсь. — Тогда докажи это, — шепчу я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Отпусти меня домой. Хотя бы на неделю. Хотя бы повидаться с родными. Его лицо на мгновение искажается настоящей мукой, и он отводит взгляд, будто не в силах смотреть на меня, произнося следующие слова. — Не сейчас, — говорит он тихо. — Пожалуйста, не проси меня об этом сейчас. Я долго стою у перил террасы после того, как он уходит. Смотрю на море, которое теперь кажется мне не символом свободы и не стеной тюрьмы, а просто морем — равнодушным, вечным, безразличным к тому, что происходит с одной запутавшейся в своих чувствах девушкой на его берегу. Я ухожу с террасы, не оборачиваясь, чувствуя, как внутри меня плещется уже знакомое отчаяние вперемешку с любовью, от которой нет спасения. Потому что как бы сильно я ни хотела возненавидеть этого человека за его вечное «не сейчас», сердце моё почему-то каждый раз выбирает прощение. Глава 19 Ева Я не сдаюсь после первого отказа — слишком много накопилось во мне тоски, слишком долго я молчала, убеждая себя, что золотая клетка лучше, чем никакой. Спустя несколько дней я снова поднимаю эту тему, теперь уже настойчивее, с той дерзостью, что всегда была моим единственным оружием против его непроницаемого спокойствия. Я репетирую эту речь заранее, стоя перед зеркалом своей комнаты, подбирая слова так тщательно, будто готовлюсь не к разговору с любимым человеком, а к переговорам с самим дьяволом. И в этой тщательности подготовки, пожалуй, кроется ответ на вопрос, во что превратились наши отношения. — Дарио, я не прошу освободить меня насовсем, — говорю я твёрдо, входя в его кабинет без стука, что прежде никогда себе не позволяла. — Я прошу неделю. Одну неделю дома, с охраной, с любыми условиями, которые ты посчитаешь нужными.