Мне нужно увидеть маму. Мне нужно почувствовать себя живым человеком, а не экспонатом в твоём доме. Он поднимает на меня взгляд от бумаг, и в его глазах я вижу настоящую борьбу — между тем, что он хочет мне дать, и тем, что, судя по всему, не может себе позволить по причинам, которые упорно скрывает от меня. Пальцы у меня побелели от напряжения, а сердце колотится так, будто я снова стою на той пыльной дороге два месяца назад. Что-то подсказывает мне: этот разговор станет переломным, и от того, что он ответит сейчас, зависит не только ближайшая неделя, но и вся моя вера в то, что между нами есть хоть что-то настоящее. Я замечаю, как побелели костяшки его собственных пальцев, стиснувших край стола. Деталь, которую он, должно быть, надеется от меня скрыть, но которая выдаёт с головой всю глубину внутренней борьбы, спрятанной за его невозмутимым лицом. — Ева, я понимаю твоё желание, — говорит он медленно, тщательно взвешивая каждое слово, — но именно сейчас это невозможно. — Почему именно сейчас? — я делаю шаг ближе к его столу. — Ты всегда так говоришь. Не сейчас, не в этот раз, потерпи ещё немного. Сколько ещё «не сейчас» мне придётся выслушать, Дарио? — Столько, сколько потребуется, чтобы обеспечить твою безопасность, — отвечает он твёрдо, и в его голосе впервые за долгое время звучит та самая непроницаемая, ледяная сталь дона Романо, а не тепло Дарио, которого я успела полюбить. — Мою безопасность? — я горько усмехаюсь. — От кого, Дарио? Здесь, на этой вилле, я в большей опасности, чем была бы дома, в своей обычной квартире, с обычными соседями и обычной скучной жизнью! — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — произносит он резко, поднимаясь из-за стола, и впервые за все эти месяцы в его голосе звучит настоящий, нескрываемый страх. — Есть вещи, которые я не могу тебе объяснить сейчас, но поверь мне: отпустить тебя домой в ближайшие недели означало бы подвергнуть твою жизнь опасности куда большей, чем ты можешь себе представить. — Тогда объясни! — кричу я, чувствуя, как слёзы наконец прорываются наружу. — Объясни мне хоть что-нибудь, Дарио! Хватит держать меня в неведении, как будто я неразумный ребёнок, которому нельзя доверить правду! Он смотрит на меня долго, и я вижу, как отчаянно ему хочется сказать мне всё — но вместо этого он лишь качает головой, и в этом жесте столько боли, что моя ярость на мгновение стихает, уступая место растерянности. Часы отбивают четверть часа, и этот звук, обычно совершенно незаметный, сейчас кажется мне оглушительным. Словно он