отмеряет не просто время, а саму меру моего терпения, готового вот-вот иссякнуть окончательно. Я стою посреди его кабинета, чувствуя, как рушится последняя надежда на простой, честный разговор, и понимаю с холодной, отрезвляющей ясностью: что бы ни связывало нас в темноте спальни или на песке пляжа, здесь, при свете дня, я всё ещё остаюсь той, кому не полагается знать правду. Я разглядываю его лицо, ищу там хоть тень слабости, хоть намёк на готовность сдаться. Но нахожу только ту же непреклонную решимость, за которой, я знаю уже, прячется не жестокость, а страх куда более сильный, чем мой собственный. — Не могу, — шепчет он. — Прости меня, Ева. Пока не могу. Глава 20 Дарио Я смотрю, как она уходит из кабинета, хлопнув дверью так, что звенят стёкла в шкафах, и чувствую себя худшим человеком на свете. Но не потому, что похитил её три месяца назад, а потому, что вынужден лгать ей молчанием сейчас, когда правда могла бы стоить ей жизни. Три дня назад Сальво принёс мне доказательства того, чего я боялся с той самой ночи на приёме у Эспозито. Изабелла Конти, узнав о моих чувствах к Еве и не сумев разрушить нас интригами, обратилась за помощью к опасным людям. Она связалась с неаполитанской группировкой, давним врагом нашей семьи, предложив им сведения о моих маршрутах и охране в обмен на устранение Евы с моего пути. Я перечитываю имена людей, замешанных в этом заговоре, вычёркивая одно за другим по мере того, как Сальво подтверждает их непричастность. С каждым вычеркнутым именем список подозреваемых сужается до пугающе узкого круга людей, которым я, как оказалось, доверял безосновательно. Я держу этот отчёт в руках уже третий день, перечитывая каждую строчку так часто, что мог бы воспроизвести её по памяти. Каждый раз, доходя до слов «устранение синьорины Соколовой», чувствую, как внутри у меня разгорается ярость такой чистоты и силы, какой я не испытывал даже в день похорон отца. Пятнадцать лет я учился хоронить эмоции глубоко под слоем расчёта — но при мысли о том, что кто-то может причинить ей вред, весь этот многолетний труд разлетается в щепки. Я вспоминаю день, когда впервые увидел Изабеллу ещё девочкой, на похоронах наших общих родственников. Уже тогда что-то в её взгляде подсказывало мне, что однажды эта детская привязанность обернётся куда более опасной, разрушительной одержимостью, если её не остановить вовремя. Внутри меня разгорается ярость, потому что за сухими, деловыми формулировками я вижу одно. Моя собственная слабость — то, что я позволил себе