малейшего шороха за окном, вслушиваясь в тишину виллы с той настороженностью загнанного зверя, которой не испытывала даже в первую неделю плена. Тогда я боялась своего похитителя, а теперь боюсь чего-то незримого, безымянного. Теперь Розария почти каждый вечер приносит мне чашку тёплого молока с мёдом, как делала в детстве, по её словам, для своих собственных дочерей. Этот простой, домашний жест почему-то трогает меня до слёз в разгар всей этой нарастающей, необъяснимой тревоги. Всё чаще я лежу без сна, вслушиваясь в привычные звуки за окном — шаги охраны по гравийной дорожке, приглушённые голоса раций. Впервые с той самой первой ночи в этом доме я чувствую, как страх снова поселяется в моей груди. Только теперь это страх не за себя, а за то хрупкое, с трудом обретённое равновесие, в котором мы жили последние недели. Однажды ночью я просыпаюсь от голосов внизу — резких, встревоженных, на итальянском. Я выглядываю в окно и вижу, как во двор въезжают сразу три машины, а Дарио, полуодетый и с пистолетом в руке, отдаёт короткие, отрывистые приказы группе людей, окружающих его плотным кольцом. — Что происходит? — спрашиваю я, спускаясь вниз, но он лишь коротко бросает мне, чтобы я вернулась в комнату и не выходила, пока он не разрешит. В тот момент я по-настоящему боюсь не за себя, а за него. Но одновременно чувствую, как во мне закипает та же самая ярость, что толкнула меня на первый побег. Я устала быть той, кого защищают вслепую, кого держат в неведении якобы ради собственного блага. Впервые за эти месяцы моя решимость не имеет ничего общего с обидой или капризом — она холодная, ясная, почти такая же методичная, как расчёты самого Дарио. Я планирую побег с трезвой головой. Я перебираю в памяти всё, что успела заметить за эти месяцы: расписание охраны, слепые зоны камер, привычки садовника. И я понимаю, что план побега складывается во мне сам собой, деталь за деталью, будто я готовилась к этому всё это время, сама того не осознавая. — Я не могу так больше, — шепчу я себе в темноте комнаты, чувствуя, как решимость, копившаяся во мне месяцами, наконец кристаллизуется в чёткий, отчаянный план. Глава 22 Ева В ту ночь, когда я уже твёрдо решаю бежать при первой же возможности, Дарио приходит ко мне в комнату. Измученный, с тенью тревоги в глазах, которую даже его безупречная выдержка не в силах полностью спрятать. — Прости меня, — говорит он тихо, садясь на край моей кровати. — Я знаю, что причиняю тебе боль своим молчанием. Знай только одно: всё, что я делаю, я