* * *

Из празднично украшенного банкетного зала доносились приглушенная классическая музыка и звон хрусталя, переплетавшиеся с резкой немецкой речью и мягким русским говором. Огромные окна, выходившие в сад, были распахнуты настежь, отчего казалось, будто гости пируют прямо на природе. Потянуло сиренью, дорогим табаком и терпким ароматом лилий, эффектно смотревшихся в высоких напольных вазах.

Слегка взъерошенный Стрелец вернулся в лобби, но застал там одного лишь референта.

— Сергей Петрович, а где наши гости? — спросил Стрелец, удивленно оглядываясь.

— Так Серафима Павловна ехала в посольство и любезно согласилась прихватить их с собой. Она выделит им отдельный кабинет на третьем этаже.

— Могли бы и дождаться, — недовольно заметил Стрелец.

— Товарищ Басов, — попытался оправдаться Зотов. — Оказалось, Алексей Владимирович и Серафима Павловна — старые знакомые. Товарищ Стрелец решил, что не стоит обременять вас в такой ответственный день.

«Вот черт!» — с досадой подумал советник. А потом неожиданно обрадовался, решив, что эта спонтанная отсрочка поможет ему лучше подготовиться к беседе с дедом.

Стоя у высокой мраморной колонны, Стрелец рассеянно наблюдал за происходящим в банкетном зале. Там как раз во всю шла фотосессия. Корреспонденты советских и немецких газет, допущенные в журналистский пул первых лиц, без устали щелкали затворами своих новомодных фотоаппаратов. Было видно, что и Генсек, и канцлер довольны и с удовольствием купаются в лучах славы. Для обоих эта встреча имела не только большое государственное, но и личное значение.

Леонид Ильич думал о том, что три года назад принял верное решение, сделав ставку на Германию. Идеологические противники оказались не готовы к такому парадоксальному шагу советского лидера. Канцлер Брандт чутко уловил скрытый потенциал перспективного сближения двух стран. Другой составляющей успеха стало то, что обе стороны сумели действовать быстро, без оглядки на стереотипы и идеологические догмы. К тому моменту, как остальные игроки опомнились, Московский договор уже был подписан. Брежнев по праву считал это своей личной исторической заслугой.

Он внимательно относился к тому, что говорил Косыгин, и понимал: советская экономика требует серьезных реформ. Однако пробить эти изменения через Политбюро не получалось. Слишком рьяно товарищи по партии придерживались догм марксизма-ленинизма. Хотя, по большому счету, классики описывали, как пролетариату взять власть и как ее удержать, в том числе заигрывая с национальным вопросом. А вот как сделать трудящихся довольными и счастливыми — оставалось загадкой.