— Свои показания я уже подписал, — Ледников даже не потянулся к сигаретам. — Можете отправлять меня в Москву первым же спецрейсом. Я готов ответить по всей строгости советского закона.

— Полно вам, Юрий Антонович. Процессуальная бумага для трибунала — это одно. Меня интересует другое. Мы ведь с вами не первый год знакомы. Вы прошли всю войну, вытаскивали сложнейшие переговоры в Женеве и Нью-Йорке. Ваш аналитический ум — это национальное достояние, черт меня дери! И вдруг — такая дешевая, топорная схема. Неужели вы не думали, что вас просчитают на раз-два? Советская контрразведка, как и советская дипломатия, — это не фунт изюма!

Ледников едва заметно усмехнулся и снова перевел взгляд на свои сцепленные пальцы.

— Пожалуй, я погорячился, отказавшись от сигарет.

Полковник протянул ему пачку и щелкнул бензиновой зажигалкой.

— Просчитают… Не просчитают… Конечно, понимал. Я ведь сам когда-то помогал составлять инструкции по безопасности для дипломатического корпуса.

— Тогда зачем⁈ — Кузнецов подался вперед. — Из-за денег? Не смешите, не поверю. У вас госдача, спецраспределитель, оклад в валюте, казенная машина, валютные суточные. Уважение. Карьерные перспективы. Ваша Марфа Григорьевна ни в чем не знала отказа, из заграничных командировок чемоданами шмотки везла. Что вы надеялись получить взамен?

— Деньги… — Ледников выговорил это слово с таким глубоким презрением, что полковник невольно отстранился. — Если бы все в этом мире измерялось грязными бумажками, Игорь Прокопьевич, жить было бы гораздо проще. На деньги мне плевать. Я советский человек и умру советским человеком, пусть даже в подвалах Лефортова.

— Тогда объясните мне, дураку, мотив! — Кузнецов начинал злиться. Как профессионал, он ненавидел пробелы в логике. — Если не шкурный интерес, то что? Вы разочаровались в марксизме-ленинизме?

— Я уже сказал, что умру советским человеком! — Ледников с усилием выдохнул сизый дым, и его голос сорвался на глухой хрип.

— Тогда в чем дело? — настаивал полковник. — Какой черт вас дернул, не считая, конечно, вашей неосмотрительной супруги?

— Амбиции…

— Амбиции? — недоверчиво усмехнулся Кузнецов. — Да вас не в этом, так в следующем году назначили бы послом, а возможно, и замминистра! Какие, к черту, амбиции? Не обманывайте ни себя, ни меня.

Ледников снова жадно затянулся.

— А вы, Игорь Прокопьевич, разве не видите? — еще тише спросил Ледников.

— Что я, по-вашему, должен видеть? — окончательно взъярился Кузнецов.

— Вы — советский резидент — разве не видите, куда нас приведут все эти игры с Западом, — решившись, Ледников даже как-то выпрямился, — сначала мы потеряем ГДР. В Кремле оглянуться не успеют, как Бонн сожрет ее с потрохами. И ваш любимый канцлер будет заседать в Берлине. А семнадцать миллионов восточно-германских немцев пойдут на Запад с протянутой рукой. Потом мы потеряем Венгрию, Прагу и Варшаву. Эти лавочники давно уже крутят носом в поисках выгоды, а все их клятвы гроша ломаного не стоят. А потом… Потом… мы потеряем страну.