— Мы... должны... синхронизироваться, — простонала она, хотя в этот момент ей было глубоко наплевать и на синхронизацию, и на прибор, и на спасение.

Но природная властность взяла своё. Грета вдруг приподнялась на локте, сверкнула глазами и выдала фразу, которая при других обстоятельствах заставила бы её саму расхохотаться:

— Торин, интенсивнее проходку! Видишь, жила уходит влево и вверх!

Торин на мгновение замер, в его глазах мелькнуло что-то среднее между изумлением и восхищением. А потом он послушно сместился — именно влево и вверх, следуя её шахтёрской команде с такой точностью, словно всю жизнь только и делал, что выполнял геологические указания.

Грета охнула. Вот теперь они действительно синхронизировались.

Торин поднял голову и посмотрел ей в глаза. В его взгляде читался немой вопрос — тот самый, который не требует слов, потому что ответ уже написан на раскрасневшихся щеках, на приоткрытых губах, на груди, вздымающейся в рваном ритме. Грета ответила ему тем же — взглядом, в котором не осталось ни капли принцессы, только женщина, изголодавшаяся по настоящему теплу.

Он понял.

Его руки скользнули вниз, к её бёдрам. Сорочка, бельё — всё полетело на пол, в мягкий светящийся мох. Грета осталась совершенно обнажённой, распростёртой на грибной постели, и в полумраке пещеры её кожа казалась сотканной из золота и тени.

Торин на мгновение замер, глядя на неё. Потом медленно, словно давая ей время передумать, опустился сверху, укрывая своим телом, как живым одеялом. Тяжесть его была пьянящей — не давящей, а обволакивающей, дающей чувство защищённости и абсолютной, безусловной желанности.

— Торин, — прошептала она, обнимая его за шею, — если ты сейчас остановишься, я тебя убью. А потом воскрешу и убью снова. Я принцесса, я могу.

В его глазах мелькнула искра смеха. А потом он поцеловал её.

Это был не нежный, пробный поцелуй — это было утверждение факта. Губы встретились, и Грета поняла, что все её предыдущие представления о поцелуях были жалким любительским наброском. Торин целовал её глубоко, властно, но без грубости — так, словно у них была целая вечность, чтобы исследовать друг друга. Его язык танцевал с её языком, его зубы легко прикусывали её нижнюю губу, и каждый раз, когда она пыталась взять инициативу в свои руки, он мягко, но неумолимо возвращал контроль себе.

Её бёдра раздвинулись сами собой, принимая его. И когда он наконец вошёл в неё — медленно, осторожно, давая привыкнуть, — Грета застонала в его рот, не в силах сдержаться. Ощущение было... невероятным. Полным. Как будто какая-то часть её, о существовании которой она не подозревала, внезапно встала на место.