уродцем вдвойне. У меня сердце едва не разорвалось, когда я это услышал. Ты не уродец вдвойне. Ты вообще не уродец. Ты одна из моих трёх сестёр, каждая из вас неповторима, а все трое — самые лучшие. Я обещаю хранить твою тайну, но только потому, что ты моя сестра и ты этого хочешь. Не знаю, сколько времени я не могла заговорить. Он держал мою руку и ждал. Каким хорошим человеком он уже был в свои двадцать. Каким прекрасным морпехом он станет, посвятившим себя защите других. Наконец я обрела голос. — Я не знаю, как это сделала, знаю только, что смогла. Я чувствовала себя не столько причиной, сколько орудием, через которое действовала какая-то иная сила. Тогда было несколько важных причин хранить всё в тайне. Семь лет спустя единственная из них, которая по-прежнему так же важна, — это Герти. Я не хочу, чтобы она знала, что ещё полчаса — и она умерла бы. Я не хочу, чтобы она чувствовала себя мне чем-то обязанной. Я хочу, чтобы она отпускала в мой адрес свои нахальные замечания, от которых мне смешно. Когда я что-нибудь советую насчёт её рассказов, я не хочу, чтобы она принимала мой совет только потому, что видит во мне что-то вроде святого Аддиэла. Я хочу, чтобы ей было легко сказать: «Да ну тебя, Максвелл Перкинс, иди лучше дальше губить редактурой тексты своего мальчика Хемингуэя». Ты понимаешь, Гарри? — Да. Конечно. Мои уста запечатаны, но в обмен на то, что я веду себя куда осмотрительнее, чем мне свойственно, можно мне попросить — всего один раз, после всех этих лет, если тебе не будет слишком неприятно, — можно мне подержать тебя за руку без перчатки между нами? — Это будет неприятно, — предупредила я. — В детстве я иногда держал за руку свою учительницу, мисс Имоджин Блэкторн, — ты, наверное, её помнишь. Хотя потом выяснилось, что она поклонница евгеники и вообще премерзкая особа, я как-то выжил. С твоей стороны самонадеянно думать, будто ты могла бы быть хоть на пять процентов настолько же отвратительной, как она. — Мисс Блэкторн не была звездой Музея диковин. Ради тебя, дорогой брат, слово уродец я отправлю ко дну. Но нельзя же закрывать глаза на то, что много лет меня смело представляли публике как «человеческую диковину», и никто никогда не обвинял Капитана в ложной рекламе. Я сняла перчатку, рассчитывая на тусклый лунный свет, который мог смягчить не столько прикосновение, сколько зрительное впечатление. Он снова взял мою руку, подержал её и сказал: — Ну, пока что я выжил. Мы просидели там ещё больше часа, и каждому из нас многое хотелось сказать