Мы с Николаем Борисовичем дежурили попеременно: я сидел у мониторов, он дремал на стуле у стены, потом сменялись, и тогда он садился к мониторам, а я уходил к стене. Стулья были жесткие, стены холодные, и старый радиатор в дальнем углу палаты работал плохо, стучал на всю комнату. Полина подходила к нему два раза, пинала ногой, и оба раза радиатор замолкал минут на десять, а потом снова начинал.

В четыре часа утра Николай Борисович тронул меня за плечо, вырывая из вязкой полудремы:

— Сережа, посмотри гемоглобин. Еще пять процентов вниз… и мы его потеряем.

Гемоглобин оставался плохим — кислород возить было почти некому, — но дальше не падал.

— Не потеряем, — сказал я. — Тело молодое, справится.

В четыре тридцать мы знали одно — что он пока дышит и что у него теплеет рука.

В пять тридцать утра Сотников впервые шевельнулся: не открыл глаза, а просто сжал кулак. Александра Ивановна посмотрела на меня, и я кивнул: после такой кровопотери первое движение — нормальный знак того, что тело начинает оживать.

В шесть тридцать он на минуту открыл глаза и тут же снова закрыл. Он не говорил, не понимал, где находится, но и это после операции под общим наркозом было нормально.

К семи давление держалось сто на шестьдесят. Гемоглобин стоял. По тем анализам, которые мы могли получить ночью, свертывание хотя бы не разваливалось дальше; я попросил Фролову сделать контрольный анализ через час, она кивнула.

Александра Ивановна в какой-то момент отвернулась к окну и долго смотрела в темное стекло, я увидел, как у нее по щеке прошла одна слеза. Она быстро вытерла ее рукавом халата.

К этому моменту я уже понимал, что мы из триады выбираемся. Не до конца — Сотникову еще лежать на ИВЛ и догонять восстановление, — но из самой опасной ее фазы. Видимо, Николай Борисович тоже это понимал, потому что подошел и дотронулся до моего плеча.

— Сережа, пойдем подышим на воздух.

Мы набросили куртки, вышли с ним и Александрой Ивановной на крыльцо. Снег уже не падал, на улице медленно светало.

Николай Борисович достал пачку сигарет. Предложил и мне, но я качнул головой.

— Не курю.

— Молодец, — сказал он.

— А я выкурю, — вдруг хрипло сказала Сашуля и взяла сигарету.

Николай Борисович галантно поднес ей огня, дав прикурить. Потом посмотрел на меня внимательнее, полез в карман и достал еще одну конфетку.

— Жуй, Сережа. Сахар после такой работы — лекарство.

И в этот момент во двор больницы въехал белый микроавтобус с красной полосой по борту — реанимобиль из Йошкар-Олы.

Николай Борисович глубоко затянулся, выкуривая сигарету почти до фильтра, бросил окурок в снег и растер каблуком.